Словари :: Энциклопедия древней литературы

#АвторПроизведениеОписание
1Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф Низами Гянджеви ок. 1141 — ок. 1209В Аравии живет удачливый, гостеприимный, щедрый к беднякам властитель племени Амир. Он «славен, словно халиф», но подобен «свече без света», ибо лишен потомства. Наконец Аллах внял его мо­литвам и одарил прекрасным сыном. Младенец доверен кормилице, а время вливает в растущего ребенка «молоко нежности». Кейс — так назвали мальчика, что значит по-арабски «Мерило таланта», преуспе­вает в учении. Вместе с мальчиками учатся несколько девочек. Одна из них рано прославилась умом, душевной чистотой, редкостной кра­сотой. Локоны ее, словно ночь, а имя — Лейли («Ночь»). Кейс, «по­хитив ее сердце, погубил свою душу». Любовь детей взаимна. Соученики учат арифметику, влюбленные тем временем сочиняют словарь любви. Любовь нельзя утаить. Кейс изнемогает от любви, а те, кто на ее дороге не споткнулся, прозвали его Меджнуном — «Безумцем». Страшась пересудов, родные скрыли Лейли от Меджнуна. Рыдая, он бродит по улицам и по базару. Стеная, поет сложенные им песни. А ему вслед все кричат: «Безумец! Безумец!» С утра Медж­нун уходит в пустыню, а ночью тайно пробирается к дому любимой, чтобы поцеловать запертую дверь. Однажды с несколькими верными друзьями Меджнун приходит к шатру любимой. Лейли снимает по­крывало, открывая лицо. Меджнун жалуется ей на злую судьбу. От страха перед кознями соперников они глядят друг на друга отчужден­но и не знают, что рок вскоре лишит их даже этого единственного взгляда. Посоветовавшись со старейшинами племени, отец Меджнуна решил «украшение иноплеменников выкупить ценою сотни украше­ний». Во главе пышного каравана он торжественно едет к племени Лейли — сватать красавицу за своего сына. Но отец Лейли отвергает сватовство: Кейс знатен родом, но безумен, брак с безумцем не сулит добра. Родные и близкие увещевают Меджнуна, предлагают ему сотни прекрасных и богатых невест взамен Лейли. Но Меджнун бро­сает родной дом и в рубище с криком «Лейли! Лейли!» бежит по улицам, скитается в горах и в песках пустыни. Спасая сына, отец берет его с собою в хадж, надеясь, что поклонение Каабе поможет в 233 беде, однако Меджнун молится не о своем исцелении, но лишь о счастье Лейли. Его болезнь неизлечима. Племя Лейли, возмущенное пересудами кочевников, «суесловием», от которого красавица «словно в жару», ожесточилось. Военный вождь племени обнажает меч. Смерть грозит Меджнуну. Отец ищет его в пустыне, чтобы спасти, и находит в каких-то развалинах — больного, одержимого злым духом. Он уводит Меджнуна домой, но безумец совершает побег, устремляясь лишь к желанному Неджду, родине Лейли, В пути он слагает новые газели. Между тем Лейли в отчаянии. Незаметно для домашних, она взбирается на крышу дома и весь день смотрит на дорогу, надеясь, что придет Меджнун. Прохожие приветствуют ее стихами любимого. На стихи она отвечает стихами, словно бы «жасмин посылает весть кипарису». Однажды, гуляя по цветущему саду, Лейли слышит чей-то голос, поющий новую газель: «Меджнун страдает, а Лейли... В каком весеннем саду она гуляет?» Подруга, потрясенная рыданиями Лейли, обо всем рассказывает ее матери. Пытаясь спасти дочь, родители Лейли благожелательно принимают сватовство богатого юноши Ибн-Салама. О горестях Меджнуна узнал и преисполнился состраданием к нему могущественный Науфал. Он пригласил несчастного странника к себе, обласкал, предложил помощь. Меджнун обещает взять себя в руки и терпеливо ждать. Он весел, пьет вино с новым другом и слы­вет мудрейшим в собрании мудрецов. Но текут дни, терпение исся­кает, и Меджнун говорит Науфалу, что если он не увидится с Лейли, то расстанется с жизнью. Тогда Науфал ведет отборное войско в бой и требует Лейли у ее племени, но одержать победу в кровопролитной битве ему не удалось. Не в силах слышать сетований упавшего духом Меджнуна, Науфал вновь собирает рать и наконец побеждает. Одна­ко и теперь отец Лейли готов предпочесть даже свое рабство и смерть дочери ее браку с сумасшедшим. И приближенные Науфала вынуждены согласиться со стариком. Науфал в печали уводит свое войско. Утративший надежду Меджнун исчезает. Он долго бродит в песках пустыни, наконец попадает к нищей старухе, которая водит его на веревке и собирает милостыню. В состоянии полного безумия Меджнун добирается до родных мест Лейли. Здесь родные нашли его 234 и, к великому своему отчаянию, убедились в том, что им «забыты и жилища и развалины», все стерлось в памяти, кроме имени Лейли. С огромным выкупом, с редкостными дарами из Византии, Китая и Таифа, к отцу Лейли является посланец Ибн-Салама. Сыграли свадьбу, и Ибн-Салам увез Лейли в свой дом. Но когда счастливец попытался прикоснуться к новобрачной, получил пощечину. Лейли готова убить нелюбимого мужа и умереть. Влюбленный Ибн-Салам соглашается ограничиться «лицезрением ее». Меджнун узнает о заму­жестве Лейли, вестник рассказывает ему также о печали и целомуд­рии Лейли. Меджнун в смятении. Отец несчастного мечтает найти лекарство, которое исцелило бы сына. Вглядываясь в лицо пришедше­го к нему старца, Меджнун не узнает родного отца. Ведь забывший себя не сможет вспомнить других. Отец называет себя, плачет вместе с сыном и призывает его к мужеству и благоразумию, но Меджнун не внемлет ему. Отчаявшийся отец горестно прощается с обреченным безумцем. Вскоре Меджнун узнает о смерти отца от встречного, на­помнившего, что «и кроме Лейли, есть близкие». День и ночь Медж­нун плачет на могиле и просит прощения у «звезды, даровавшей свет». Отныне его друзьями стали дикие звери пустыни. Словно пас­тух со стадом, Меджнун шествует в толпе хищников и делит с ними приношения любопытных. Он шлет свои мольбы к небесам, к черто­гу Всевышнего, молится звездам. Вдруг он получает письмо от Лейли. Красавица вручила свое послание вестнику с горькими словами: «Я безумней тысячи Меджнунов». Меджнун читает послание, в котором Лейли говорит о своей жалости к мучающемуся из-за нее товарищу детских игр, заверяет в своей верности, целомудрии, оплакивает отца Меджнуна, как своего, призывает к терпению. Лейли пишет: «Не пе­чалься, что у тебя нет друзей, разве я тебе не друг?» Торопясь, Медж­нун пишет ответное письмо. Взглянула Лейли на послание Меджнуна и оросила его слезами. В письме теснятся слова любви и нетерпения, упреки и зависть к счастливцу Ибн-Саламу, который хотя бы видит лицо Лейли. «Бальзам не исцелит моей раны, — пишет Меджнун, — но, если ты здорова, нет печали». Меджнуна в пустыне навещает его дядя Селим Амирит. Страшась обступивших племянника зверей, приветствует его издали. Он принес Меджнуну одежду и яства, но и халва и печенье достаются зверям. 235 Сам Меджнун питается только травами. Селим стремится угодить Меджнуну, рассказывает притчу, в которой восхваляется такой же от­шельник. Обрадованный пониманием, Меджнун просит рассказать о делах друзей, справляется о здоровье матери: «Как живет та птица со сломанными крыльями?.. Я жажду видеть ее благородное лицо». Чув­ствуя, что добровольный изгнанник любит мать, Селим приводит ее к Меджнуну. Но и слезные жалобы матери, перевязавшей раны сына и вымывшей ему голову, бессильны. «Оставь меня с моими горестя­ми!» — восклицает Меджнун и, упав, целует прах у ног матери. С плачем мать вернулась домой и простилась с бренным миром. Эту скорбную весть приносит ему сокрушенный Селим. Меджнун зары­дал, как струны чанга, и упал наземь, как стекло на камень. Он пла­чет на могилах родителей, близкие приводят его в чувство, пытаются задержать его в родном краю, но Меджнун со стонами убегает в горы. Жизнь, даже если бы она длилась тысячу лет, кажется ему мгновением, ведь «основа ее — гибель». Словно змеиный хвост, тянется за Лейли вереница бедствий. Муж стережет ее и оплакивает свою участь. Старается приласкать Лейли, угодить ей, но она сурова и холодна. Старец, пришедший в дом, рас­сказывает о судьбе того, кто «кричит, словно глашатай, и бродит по оазисам», призывая любимую. Кипарисовый стан Лейли от ее рыда­ний стал «тростником». Отдав старцу свои жемчужные серьги, она посылает его за Меджнуном. Странник лежит у подножия горы, его обступили звери, охраняя, словно сокровище. Увидев старца еще издали, Меджнун устремился к нему, «словно ребенок к молоку». Наконец ему обещано свидание в пальмовой роще. «Как может убежать жаждущий от Евфрата? Как может ветер бороться с амброй?» Меджнун сидит под пальмой в ус­ловленном месте и ждет Лейли. Лейли, сопровождаемая старцем, идет, но останавливается в десяти шагах от любимого. Она не любит мужа, но неспособна на измену. Просит Меджнуна почитать стихи, Меджнун запел для Лейли. Поет о том, что она кажется ему мира­жом, родником, который лишь грезится путнику, измученному жаж­дой. Уже нет веры в земное счастье... Вновь Меджнун устремляется в пустыню, а мрачная Лейли возвращается в свой шатер. Песни о не­счастной любви Меджнуна услышал изведавший возвышенное чувство 236 благородный юноша Салам Багдадский. Салам находит Меджнуна и предлагает ему свое служение. Он жаждет услышать песни Меджнуна и просит считать себя одним из прирученных зверей. Ласково при­ветствуя Салама, Меджнун старается образумить его. Уставший от самого себя ни с кем не уживется, кроме зверей. Салам молит не от­вергать его помощи. Меджнун снисходит к мольбам, но не в силах принять изысканное угощение. Салам утешает Меджнуна. Ведь он и сам пережил подобное чувство, но перегорел; «Когда проходит моло­дость, огненная печь остывает». Меджнун в ответ называет себя царем царей любви. Любовь — смысл всей его жизни, она необори­ма, Собеседник пристыженно умолкает. Несколько дней новые дру­зья странствуют вместе, но Салам не может жить без сна и хлеба, и вот он прощается с Меджнуном, отправляется в Багдад, «нагрузив па­мять множеством касид». Лейли подобна кладу, который стережет змей. Она притворно ве­села с Ибн-Саламом, но рыдает в одиночестве и, обессилев, падает наземь. Ибн-Салам заболел. Лекарь восстановил его силы, но Ибн-Салам не слушает советов целителя. Тело, изнуренное «первой болезнью, вторая болезнь передала ветру». Душа Ибн-Салама «избавилась от мирских мучений». Опечаленная Лейли оплакивает его, хотя и обрела желанную сво­боду. Но, горюя об ушедшем, в душе она вспоминает любимого. По обычаю арабов Лейли осталась одна в своем шатре, ведь теперь она должна два года сидеть дома, не показывая лица никому. Она избави­лась от докучных посетителей, и, увы, теперь у нее есть законный повод для рыданий. Но оплакивает Лейли иное горе — разлуку с лю­бимым. Она молится: «Господи, соедини меня с моим светочем, от огня страданий которого я сгораю!» В дни листопада с листьев стекают кровавые капли, «лицо сада» желтеет. Лейли заболела. Словно бы с высокого престола упала «в ко­лодец недуга». Она в одиночестве «наглоталась горя» и теперь готова расстаться с душой. Лейли знает одно: Меджнун придет к ее могиле. Прощаясь с матерью, умирающая оставляет Меджнуна на ее попече­ние. Слезы Меджнуна над могилой Лейли неиссякаемы, словно бы ли- 237 вень хлынул из темных туч. Он кружится в безумной пляске и слага­ет стихи о вечной разлуке, Но «скоро, скоро, скоро» Аллах соединит его с ушедшей. Еще только два или три дня прожил Меджнун так, что «смерть лучше той жизни». Он умирает, обнимая могилу воз­любленной. Его истлевшие кости долго охраняют верные волки, Племя Меджнуна узнает о его кончине. Оплакав страдальцев, арабы хоронят его рядом с Лейли и разбивают цветник вокруг могил. Сюда приходят влюбленные, здесь страждущие исцеляются от недугов и пе­чалей.
2Абулькасим Фирдоуси ок. 940 — 1020 или 1030Однажды Ростем, пробудившись чуть свет, наполнил стрелами кол­чан, оседлал своего могучего скакуна Рехша и помчался к Турану. По дороге булавой разил он онагра, зажарил его на вертеле из ствола де­рева, съел целую тушу и, запив водой из родника, заснул богатырским сном. Проснувшись, он окликнул коня, но того и след простыл. При­шлось в доспехах, с оружием брести пешком. И вот богатырь вступил в Семенган. Правитель города пригласил его быть гостем, провести ночь за чашей вина и не беспокоиться о Рехше, ведь он известен всему свету и скоро отыщется. На встречу с Ростемом царь призвал городскую и ратную знать. К пиршественному столу повара несли яства, а кравчие разливали вино. Голос певца сливался со сладкозвучным рудом. Порхающие кра­савицы плясуньи разогнали печаль Ростема. Захмелев и почувствовав усталость, он отправился на приготовленное ему ложе. Уже было за полночь, когда послышался шепот, тихо открылась дверь и со свечой в руках вошла рабыня, а за ней стройная как кипа­рис, подобная солнцу красавица. Дрогнуло львиное сердце богатыря. Он молвил ей: «Назови свое имя. Зачем ты пришла полуночной порой?» Красавица ответила, что зовут ее Техмине и что среди царей она не нашла равного ему. «Затмила мне разум всесильная страсть родить от тебя сына, чтобы он был равным тебе по росту, силе и от­ваге», — сказала красавица и пообещала отыскать резвого Рехша. Ростем, восхищенный ее красотой, зовет мобеда и велит ему от­правиться сватом к владыке-отцу. Царь, соблюдая закон и обычай предков, отдает свою прекрасную дочь за героя. На пир в честь брач­ного союза была приглашена вся знать. Оставшись со своей милой супругой наедине, Ростем отдает ей свой амулет, о котором был наслышан весь свет. Вручая его своей по­друге, богатырь сказал: «Если судьба пошлет тебе дочь, прикрепи аму­лет на счастье к ее косе, а если сына — надень ему на руку. Пусть вырастет могучим удальцом, не знающим страха». Всю ночь Ростем провел со своей луноликой подругой, а когда взошло солнце, прощаясь, прижал ее к своему сердцу, со страстью 689 поцеловал ее в губы, глаза и чело. Печаль расставания застлала ей взор, и с тех пор горе стало ее постоянным спутником. Утром семенганский правитель пришел спросить, хорошо ли по­чивал исполин, и сообщил радостную весть: «Отыскался твой Рехш наконец». Ростем отправился в Забул. Прошло девять лун, и родился младе­нец, сияющий как месяц. Техмина нарекла его Сохрабом. Осанкой в Ростема, богатырского роста, к десяти годам он стал самым сильным в крае. Ростем, узнав о рождении сына, послал Тахмине письмо и по­дарки. О них она рассказала сыну и предупредила его: «О сын мой, об этом не должен узнать враг твоего отца Афрасьяб, правитель Тура­на». Пришло время, и Сохраб принял решение: собрать рать, низ­вергнуть шаха Ирана Кей Кавуса и отыскать своего отца. Он сказал матери: «Нужен мне добрый конь». Быстро отыскали коня, рожден­ного от Рехша. Богатырь ликовал. Подгоняемый нетерпением, он тот­час же оседлал его и двинулся в путь во главе огромного войска. Вскоре о начавшемся походе Сохраба узнает владыка Турана Аф­расьяб. Он посылает ему навстречу двух своих богатырей — Хумана и Бармана с напутствием прибегнуть к хитрости, столкнуть на поле боя Ростема и Сохраба, но чтобы они не узнали друг друга. Афрасьяб за­мыслил с помощью Сохраба осуществить две цели: устранить непобе­димого врага Турана Ростема и одержать победу над Кей Кавусом. Чтобы усыпить бдительность юного богатыря, Афрасьяб щедро ода­рил его, послав ему десяток коней и мулов, бирюзовый престол с подножием из сверкающей белизной слоновой кости, горящий руби­нами царский венец и льстивое письмо: «Когда ты взойдешь на иран­ский престол, на земле воцарятся мир и счастье. Добудь же венец властелина в борьбе. Я тебе посылаю в помощь двенадцать тысяч бой­цов». Сохраб вместе с дедом поспешил оказать честь приближавшемуся войску и, увидев большую рать, очень обрадовался. Он собрал войско и повел его на Белую крепость — оплот Ирана. Правителем края и крепости был седовласый Гождехем из славного иранского рода. Его красавица дочь Гордаферид прославилась как бесстрашная и дерзкая наездница. Увидев приближающееся войско, навстречу выехал удалой Хеджир, возглавлявший оборону города. Сохраб, поразив его копьем, поверг его наземь, чтобы отрубить голову, но Хеджир, приподняв 690 руку, взмолился о помиловании. Тогда ему связали руки и увели в плен. День померк для иранцев. Тогда дочь Гождехема облачилась в боевые доспехи, спрятала свои косы под шлем и ринулась на врага, разя его тучей стрел. Увидев, что его бойцы падают рядами, Сохраб поскакал навстречу врагу. Воитель­ница, сменив лук на копье, с разбегу нацелила его в грудь Сохраба. Разъяренный богатырь сбросил наездницу наземь, но ей удалось вновь вскочить на коня, вдруг по кольчуге скользнула коса девицы. Перед богатырем предстала юная красавица. Удивился герой: коль дева так храбра, какие же у них мужи?! Он взметнул аркан и мгновенно ох­ватил им стан красавицы. Гордаферид предложила ему мир, богатство и замок, говоря: «Ты добился цели! Теперь мы — твои». Сохраб отпустил ее, и пошли они к крепости. Гождехем с войском поджидал дочь за городской стеной, и едва она вошла в ворота, как они закрылись, а Сохраб остался за воротами. Поднявшись на башню, отважная Гордаферид крикнула Сохрабу: «Эй, доблестный рыцарь! Забудь об осаде и вторжении!» Сохраб же поклялся взять крепость и наказать дерзкую. Было решено начать сражение поутру. Между тем Гождехем послал к шаху гонца с письмом, в котором поведал о случившемся, подробно описал внеш­ний вид и воинские достоинства Сохраба. Сообщил также о том, что они вынуждены оставить город и отступить в глубь края. Лишь солнце взошло, туранцы сомкнули ряды войск, следуя за своим витязем, ворвались в крепость подобно смерчу. Город-крепость оказался пустым. Гождехем увел воинов через подземный ход, о кото­ром туранцы досель не знали. Жители края предстали перед Сохрабом, прося пощады, и клялись в покорности ему. Но Сохраб не внял их словам. Он стал искать Гордаферид, которая похитила его сердце, промелькнув подобно пери и исчезнув навеки. Днем и ночью горюет богатырь, сжигаемый тайным огнем. Посланник Афрасьяба Хуман, заметив происходящее с Сохрабом, постарался обратить его мысли к войне. Он сказал ему: «В старину никто из владык не бился в плену у страсти. Не охладишь жар своего сердца — жди бесславного пораже­ния». Сохраб понял правоту Хумана. Тем временем Кей Кавус, получив послание Гождехема, сильно встревожился и решил призвать Ростема на помощь. Он отправил к витязю благородного Гива с посланием. Ростем не сомневался в своей 691 победе в предстоящем бою и продолжал пировать. Только на четвер­тый день он опомнился и подал знак войску собираться. Рахш тотчас же был оседлан. Все двинулись ко дворцу, прискакали и склонили го­ловы перед шахом. Кей Кавус не ответил на их приветствие. Он был возмущен дерзким поступком Ростема и приказал в сердцах казнить его. Богатырь грозно взглянул на шаха и покрыл его бранью, хлестнул скакуна и помчался прочь. В дело вмешалась знать, уговаривая шаха вернуть Ростема, помня о его заслугах, о том, что Ростем неоднократ­но спасал ему жизнь. Шах велел вернуть полководца, успокоить его и умиротворить. Он публично посулил Ростему свое царское благослове­ние. На радостях примирения был устроен пир, а назавтра было ре­шено выступать. Лишь солнце взошло, Кей Кавус велел громко бить в литавры. Войска возглавили Гив и Тус. Сто тысяч отборных бойцов, одетых в броню, на конях покинули город и раскинулись лагерем перед Белой крепостью. Сохраб, готовый к сражению, выехал на своем резвом коне, но прежде он попросил пленного Хеджира показать ему знаме­нитых иранских полководцев, в их числе могучего Ростема, ради встречи с которым он начал войну. Но коварный Хеджир обманул его, заявив, что Ростема нет в стане иранцев. Разочарованному Сохрабу ничего не оставалось, как принять бой. Он вскочил на коня и яростно ринулся в бой. Перед шахским шатром, гарцуя на резвом коне, он бросил вызов противнику. Военачальники шаха не смели даже взглянуть на богатыря. Осанка героя, смертоносный меч в его сильных руках повергли их в уныние; объятый смятением, распался строй войска. Стали шептать: «Этот герой сильнее тигра!» Тогда Со­храб стал вызывать самого шаха, насмехаясь над ним. Венценосец Кей Кавус воззвал к воинам, чтобы те спешно помог­ли Ростему надеть доспехи и облачить коня. Вот он уже на скакуне и с воинственным кличем несется на встречу с Сохрабом. Богатырский вид противника восхитил многоопытного воина. Дрогнуло и сердце Сохраба; в надежде увидеть в нем своего отца, он воскликнул: «Назо­ви свое имя и скажи, чей ты родом, я думаю, что ты — Ростем, ко­торому великий Нейрем — прадед». увы, его ждало разочарование. Ростем скрыл свое имя, назвав себя скромным воином. Бой начался короткими копьями, но скоро от них остались об­ломки. Тогда скрестились мечи. В жарком бою сломались мечи, по- 692 гнулись палицы, на плечах противников затрещали кольчуги. Силы были исчерпаны, но победа никому не досталась. Решили разъехаться, прекратив бой. Каждый был удивлен силой другого. Вот уже отдохнули скакуны, соперники вновь сошлись в бою. На этот раз пустили стрелы, но разбить броню Сохраба не удалось, и шкура барса на Ростеме осталась цела. Начался рукопашный бой. Ростем схватил Сохраба за пояс, но смельчак в седле не дрогнул. Схватка длилась долго, силы иссякли, и противники снова разошлись, чтоб, набрав силы, ринуться в бой. Тревога и сомнение не оставляли Сохраба. Мысль об отце угнета­ла его, а главное — необъяснимая сила тянула его к Ростему, с кем он вел смертельный бой. Перед новой схваткой Сохраб снова обра­тился к исполину: «Каков был твой сон и пробуждение твое? Не лучше ли подавить в себе злобу и бросить клинок? Не лучше ли пи­ровать нам вдвоем? Не надо скрывать свое имя, может быть, ты вождь Забулистана Ростем?» Но Ростем не мыслил о дружбе с юношей, у которого еще моло­ко на губах не обсохло и не видел в Сохрабе своего сына. Снова раз­дался воинственный клич, и враги сошлись на поле боя. Ростем схватил Сохраба за шею, выхватил меч и рассек ему грудь. Сохраб упал на землю, оросив ее кровью, и затих с именем Ростема на устах. Ростем оцепенел, перед его взором померк белый свет. Придя в себя, он спросил: «Где знак от Ростема?» Юноша прошептал: «Так, значит, это ты?.. Я звал тебя, но сердце твое не дрогнуло. Расстегни кольчугу на моей груди и найдешь под нею мой амулет». Увидев амулет, Ростем прильнул к умирающему юноше: «О сын мой родной, о доблестный витязь, ужель ты мною погублен?» Сохраб окровавленными губами прошептал: «Не лей напрасно слезы. Твои слезы тяжелей мне смертных мук. Что проку теперь убиваться тебе? Видно, так судьбе было угодно». Ростем вскочил на Рехша и, рыдая, предстал перед своей ратью. Рассказал им, какое он свершил злодей­ство, и добавил: «На туранцев нельзя идти войной, им довольно зла, что я причинил». Он схватил меч и хотел рассечь себе грудь, но воины остановили его. Тогда он обратился с просьбой к Годерзу, чтобы тот поскакал к шаху и поведал ему о его горе и попросил при­слать целебное зелье, которое хранится у него в крепости. Однако Кей Кавус решил иначе: «Если он спасет сына, мое царство рассып- 693 лется в прах». Годерз вернулся ни с чем. Окутав Сохраба плащом из парчи, Ростем собрался ехать к шаху, но, едва занеся ногу в стремя, услышал, как Сохраб издал последний вздох, Слезы ручьем хлынули из глаз Ростема. Нет большего горя, чем стать сыноубийцей на старости лет. «Что скажу я, коль спросит о юноше мать?» — горестно подумал он. По воле отца тело Сохраба покрыли багряницею, как властелина. По просьбе Ростема Кей Кавус пообещал положить конец кровавой войне с туранцами. Сраженный горем, Ростем остался на месте ждать брата, который должен был проводить туранцев и оградить в пути от разных бед. На заре Ростем с дружиной отправился в Забулистан. Люди встре­чали его в глубокой печали. Знать посыпала голову золой. Гроб внесли под своды чертога и с громкими рыданиями опустили в могилу. Горю матери, потерявшей единственного сына, не было конца, и спустя лишь год она ушла в могилу вслед за ним.
3АЗЕРБАЙДЖАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф Низами Гянджеви ок. 1141 — ок. 1209О правдивости сего предания свидетельствуют Бисутунская скала с высеченными на ней изображениями, развалины Медаина, следы мо­лочного ручья, страсть несчастного Фархада, молва о десятиструнном сазе Барбада... В древнем Иране, еще не озаренном светом ислама, царствует справедливый царь Хормуз. Всевышний дарует ему сына, подобного чудесной жемчужине, выловленной из «царственного моря». Отец на­рекает его Хосровом Парвизом (Парвиз — «Висящий у груди» при­дворных кормилиц). Хосров растет, мужает, учится, постигает все искусства, становит­ся красноречив. В десять лет он — непобедимый воин, меткий луч­ник. В четырнадцать стал вдумываться в смысл добра и зла. Наставник Бузург-Умид обучает отрока многим премудростям, от­крывает ему тайны земли и небес. В надежде, что столь достойному наследнику будет даровано долголетие, шах стал суровей карать пре- 225 ступников, всех развратников и грабителей. Страна благоденствует, но случилась беда... Однажды Хосров, уехавший в степь на охоту, де­лает привал на зеленом лугу. Всю ночь он пьет с друзьями, а утром опохмеляется. Конь царевича за потраву пойман жителями соседнего селения. Один из рабов Хосрова срывает в чужом винограднике не­сколько кистей незрелого винограда, думая, что он созрел. Шаху до­носят, что Хосров творит беззакония и не страшится царя царей. Хормуз повелевает подрезать коню сухожилия, виновного раба выдать владельцу виноградника, а трон царевича передать владельцу дома, давшего приют гулякам. Ломают ноги музыканту, нарушившему ноч­ной покой, и обрывают струны на чанге. Правосудие — одно для всех. Кающийся Хосров надевает саван и с мечом в руках падает ниц перед отцовским троном. Седые старцы взывают о прощении. Серд­це шаха тронуто. Он целует сына, прощает и назначает предводите­лем войска. Лик Хосрова теперь «излучает справедливость», на лице проступают «царственные черты». Во сне он видит своего великого деда Ануширвана, возвещающего, что за то, что внук смирил горды­ню, он будет награжден. Вкусивший кислого винограда без кислой мины, он получит в объятия красавицу, слаще которой мир не видел. Смирившийся с утратой коня, он добудет вороного скакуна Шабдиза. Ураган не настигнет даже пыли из-под копыт этого коня. Взамен трона, отданного крестьянину, царевич унаследует престол, подобный «золотому древу». Лишившись чангиста, Хосров обретет дивного му­зыканта Барбада... Друг Хосрова Шапур, изъездивший мир от Магриба до Лахора, соперник Мани в живописи и победитель Евклида в черчении, пове­ствует о чудесах, увиденных на берегу Дербентского моря. Там пра­вит грозная царица Шемира, именуемая также Мехин Бану. Она повелевает Арраном вплоть до Армении, а лязг оружия ее войска слышен в Исфахане. У Мехин Бану нет мужа, но она счастлива. Цве­тущей весной живет в Мугани, летом — в армянских горах, осенью охотится в Абхазии, зимою царицу тянет в милую Барду. С нею живет лишь племянница. Черные очи девушки — источник живой воды, стан — серебристая пальма, косы — «два негра для сбора фи­ников». Шапур упоенно изображает красоту девушки, губы у кото- 226 рой — сама сладость, а имя ее — «Сладкая» Ширин. Семьдесят луноликих прелестниц из знатных родов служат Ширин, живущей в роскоши. Драгоценней же всех сокровищ Мехин Бану — черный, как рок, конь Шабдиз, стреноженный золотой цепью. Хосров, восхи­щенный рассказом друга, лишается сна, думает лишь о неведомой пери. Наконец он посылает Шапура в Армению за Ширин. Шапур мчится в армянских горах, где лазурные скалы облачены в желтые и красные одежды цветов. Спешившись у стен старинного монастыря, он внемлет мудрому монаху, говорящему о рождении Шабдиза. Узнав у монахов, что за­втра на лугу будут игры придворных красавиц, искусный живописец Шапур рисует портрет Хосрова, привязывает рисунок к дереву и ис­чезает. Красавицы пируют на лужайке, вдруг Ширин видит портрет и проводит в созерцании несколько часов. Девушки в испуге, что Ширин обезумела, они разрывают рисунок и уводят царевну на дру­гой луг. На следующее утро Ширин находит новый рисунок на тро­пинке. Вновь утро, и снова Ширин находит портрет прекрасного юноши и вдруг замечает на рисунке и свое изображение. Подруги обещают Ширин всё узнать об изображенном красавце. В образе мага является Шапур, который говорит, что изобразил на портрете царевича Хосрова Парвиза, но в жизни царевич еще прекрасней, ведь портрет «верен признакам, но лишен души». Шапур описывает муд­рость и доблесть Хосрова, пылающего страстью к Ширин, предлагает ей, оседлав Шабдиза, бежать к Хосрову и вручает ей перстень с име­нем царевича. Влюбленная Ширин уговаривает Мехин Бану освобо­дить Шабдиза от пут. Наутро, выехав с подругами на охоту, она обгоняет их и мчится на Шабдизе по дороге в шахскую столицу Медаин. Но Мехин Бану, которой приснилась будущая беда, не велит начинать погоню. В печали царица решается ждать возвращения Ширин. Между тем Ширин, устав в пути, вся покрывшись «пылью лесов и взгорий», привязала коня к дереву на безлюдной лужайке, чтобы искупаться в источнике. У Хосрова же плохи дела. Коварный недруг, желая поссорить ца­ревича с отцом, отчеканил дирхемы с именем Хосрова и разослал их по городам. «Старый волк затрясся перед молодым львом». Бузург-умид предлагает Хосрову на время покинуть дворец, удалиться от 227 смут и козней. Хосров скачет по дороге в сторону Армении. Сделав стоянку на лужайке и оставив невольников поодаль, он видит коня, «украшенного, как павлин, на привязи и нежного фазана, купающе­гося в райском источнике». Вдруг в лунном свете обнаженная Ширин увидела Хосрова и, стыдясь, укрылась волнами своих волос. Благород­ный Хосров отворачивается. Юноша — в дорожном платье, но так похож на царевича с портрета. Ширин решает, что здесь — не место для объяснений. Хосров оглядывается, но Ширин уже умчалась на Шабдизе. Отчаявшись, царевич устремляется в Армянское царство. Ширин прибывает в Медаин и показывает перстень Хосрова. Шабдиза ставят в царскую конюшню. Общаясь с прислужницами как равная, Ширин рассказывает о себе небылицы. Ей становится ясно: прекрасный юноша был сам Хосров. Печалясь и смиряясь, Ширин ссылается на волю Хосрова и приказывает зодчему воздвигнуть для нее замок в горах. Подкупленный завистницами строитель выбирает самое жар­кое и гиблое место. Все же Ширин переселяется в новое жилище с несколькими служанками. Тем временем Хосров — в Армении, вель­можи приходят к нему с приношениями. Наконец сама Мехин Бану по-царски принимает гостя. Хосров соглашается провести зиму в Барде. Здесь он пьет «горькое вино и горюет о Сладостной». Всеми красками сверкает пиршество. Винные кувшины, яства, цветы, грана­ты и померанцы... Является Шапур и рассказывает Хосрову о том, как склонил к побегу Ширин. Хосров понимает, что девушка, купав­шаяся в ручье, и была Ширин, что теперь она — в Медаине. Он вновь посылает Шапура за Ширин. Пируя с Мехин Бану, Хосров за­говорил о Ширин. Узнав, что Ширин нашлась, царица дает Шапуру Гульгуна, единственного коня, способного угнаться за Шабдизом. Шапур находит Ширин в обители, которая показалась ему застенком, и увозит ее на Гульгуне. Хосров узнает о смерти отца и, горюя, раз­мышляет о превратностях судеб. Он восходит на трон отца. Сначала радует всех угнетенных своим правосудием, но постепенно отходит от государственных дел. Каждый день он на охоте, ни мгновенья не проходит без вина и веселья. Все же сердце влечет его к Ширин. Придворные говорят, что ее увез Шапур. О ней напоминает Шабдиз. Шах заботится о нем, вспоминая луноликую. Мехин Бану встретила 228 Ширин ласково, без укоров. Она уже угадала «приметы любви» и в племяннице и в юном шахе. Ширин вновь среди подруг — предается прежним забавам... Тем временем Бахрам Чубине, обладающий железной волей, опи­сав пороки Хосрова (в том числе чрезмерную любовь к Ширин) в тайных посланиях, свергает его с трона. «Голова ценней венца» — и Хосров спасается на Шабдизе. Он бежит в Муганскую степь, где встречается с Ширин, выехавшей на охоту. Они узнают друг друга, оба проливают слезы счастья. Ширин не в силах расстаться с Хосровом. Ширин на сменных скакунах шлет весть о прибытии знатного гостя. В роскошном дворце Хосров вкушает сладость общения с Ширин. Мехин Бану решила «обезопасить хворост от огня». Ширин клятвенно обещает ей не уединяться с Хосровом, говорить с ним только при людях. Хосров и Ширин охотятся вместе, веселятся. Од­нажды в разгар пира лев врывается в шатер Хосрова. Шах убивает льва ударом кулака. Ширин целует руку Хосрова, он поцеловал люби­мую в губы... На пиру царевна и ее подруги рассказывают притчи о любви; сердце Хосрова ликует, он жаждет близости с любимой. Она видит, что «ее целомудрие вот-вот будет посрамлено», и убегает из объятий Хосрова. Бесконечно их объяснение. Ширин говорит Хосрову, что победить женщину — не проявление мужества, усмирить свой пыл — вот мужество, и призывает его вернуть себе царство. Хосров обижен на Ширин, ведь из-за любви к ней он лишился царст­ва. Заменив венец шлемом, Хосров на Шабдизе скачет в Константи­нополь к румскому кесарю. Кесарь доволен такой удачей и выдает за шаха свою дочь Мариам. С бесчисленным румским войском Хосров выступает в поход и наголову разбивает Бахрама Чубине, который спасается бегством в Чин (Китай). Вновь Хосров царствует в Медаине. В его дворце — молодая Мариам, но за волос Ширин он готов отдать сотню царств, подобных богатому Хотану. Дни проходят в со­жалениях и воспоминаниях, а Ширин, расставшись с Хосровом, живет «без сердца в груди». Умирает Мехин Бану, вручив Ширин ключи от сокровищниц. Правление Ширин великодушно. Подданные ликуют, узники свободны, отменены подати с крестьян и налог, взи­маемый у городских ворот, благоустроены города и села. Но царица тоскует о Хосрове и расспрашивает о нем караванщиков. Узнав об 229 удаче Хосрова, она радуется, раздает людям драгоценности, но, услы­шав о Мариам, дивится непостоянству сердца... Мариам строга, она еще в Руме заставила Хосрова поклясться в верности. Ширин, печа­лясь, передает власть приближенному, едет в Медаин, поселяется в своем раскаленном замке и посылает весть Хосрову, но влюбленные страшатся Мариам и не могут увидеться... Тоска по Ширин лишает Хосрова сил, и он велит явиться на пир музыканту и певцу Барбаду. Барбад исполняет тридцать песен, и за каждую песню Хосров дарит ему жемчужный халат. Хосров отважи­вается просить у Мариам снисхождения к Ширин, но уста Мариам горше яда. Она отвечает, что Хосрову не удастся отведать халвы, пусть довольствуется финиками! И все-таки однажды он решается послать Шапура за Ширин. Но Ширин отказывается от тайных свиданий. Красавица, живущая в «теснящей сердце» долине, пьет только моло­ко, овечье и кобылье, но доставлять его трудно, ибо в ущелье растет трава ядовитая, как змеиное жало, и пастухи отогнали свои стада и табуны. Служанки устают, доставляя молоко, надо бы укоротить их путь. Шапур рассказывает о зодчем Фархаде, молодом и мудром. Они учились вместе в Чине, но «кисти он бросил мне, ему же достался тесак». Фархада представили Ширин. Пробивающий горы, он сам похож на гору. Телом подобен слону, а в теле этом — сила двух сло­нов. Заговорила с Фархадом Ширин, а от звуков ее голоса способен лишиться чувств даже Платон. Ширин говорит о своем деле: надо от дальнего пастбища проложить к замку канал в камнях, чтобы молоко потекло сюда само по себе. Желание Ширин — повеление для Фар­хада. Под ударами его кирки камни становятся воском. За месяц Фархад прорубает в скалах русло и выкладывает его обтесанными камнями. Узрев работу Фархада, Ширин воздает ему хвалу, сажает выше своих приближенных, дарит дорогие серьги с камнями, но фархад кладет подарки к ногам Ширин и уходит в степь, проливая слезы. В тоске по Ширин вечерами Фархад приходит к молочному ручью и пьет сладостное молоко. Из уст в уста переходит молва о судьбе зодчего, достигает она и ушей Хосрова. Странную радость ощутил он, узнав, что появился еще один безумно влюбленный, но возобладала ревность. Он призывает Фархада, спорит с ним, но фархад не в силах 230 отречься от мечты о Ширин. Тогда Хосров предлагает Фархаду во славу Ширин пробить проход сквозь гранитную гору Бисутун. Фархад согласен, но при условии, что Хосров откажется от Ширин. Труд не­посилен, но мастер сразу начинает работать. Первым делом высек на скале образ Ширин, изобразил Хосрова, скачущего на Шабдизе. Дробя скалы, врубаясь в гору, фархад жертвует жизнью. Ширин на­вещает его у горы Бисутун, приветствует, подает ему чашу с молоком. Конь Ширин оступился в горах. Фархад несет Ширин вместе с ее конем до самого замка. И вновь возвращается к своей работе. Хосров сокрушен известием о встрече Ширин с Фархадом, ему доносят, что труд близок к завершению. Советники предлагают ему отправить к Фархаду гонца с вестью о смерти Ширин. Услышав об этом, Фархад в отчаянии подбрасывает кирку в небеса, и, падая, она разбивает ему голову. Хосров пишет Ширин письмо с выражением притворного со­болезнования. Умирает Мариам. Из уважения к ее сану Хосров вы­держивает полный срок траура, продолжая мечтать о несгибаемой Ширин. Чтоб «подстегнуть» ее, он решил прибегнуть к хитрости: нужно найти другую возлюбленную. Услышав о прелестях исфаханской красавицы Шакар, он отправляется в Исфахан. Пируя с Хосровом, Шакар всякий раз дожидается его опьянения и ночью подменяет себя рабыней. Убедившись в целомудрии краса­вицы, Хосров женится на ней, но скоро, пресытившись, восклицает: «Не могу я без Ширин! Сколько можно бороться с самим собой?» Во главе пышного шествия Хосров под предлогом охоты устремляется во владения Ширин. Увидев любимого, Ширин теряет сознание, но Хосров пьян, и, опасаясь его, стыдясь кривотолков, она приказывает затворить двери замка. Для Хосрова разбита парчовая палатка, высла­но угощение, с крепостной стены Ширин бросает рубины под копы­та Шабдиза, жемчугами осыпает голову Хосрова. Их долгий разговор, полный упреков, угроз, заносчивой гордости и любви, не приводит к миру. Ширин упрекает Хосрова: он веселился, когда Шапур работал пером, а Фархад киркой. Она горда, и вне брачных уз шах не получа­ет желаемого. Хосров в гневе едет прочь, по дороге жалуясь Шапуру. Он унижен. Шапур призывает к терпению. Ведь и Ширин измучена. Поистине она страдает оттого, что Хосров покинул ее. Ширин броса­ет свой замок и в рубище раба прибывает в лагерь Хосрова. Шапур с торжеством приводит ее в пышный шатер, а сам спешит к Хосрову, 231 который только что проснулся. Во сне он видел, что взял в руки горя­щий светильник. Истолковывая сон, Шапур предвещает Хосрову бла­женство с Ширин. Хосров пирует и слушает музыкантов. В шатре появляется Ширин, повелительница Хосрова, и падает к его ногам, как рабыня. Ширин и Хосров влечет друг к другу, словно магнит и железо, и все же красавица неприступна. Шах велит звездочетам вычислить благо­приятный день для бракосочетания. Составляется гороскоп. Хосров привозит Ширин в Медаин, где празднуется свадьба. Ширин предла­гает Хосрову забыть вино, ведь отныне она для него — и чаша вина и виночерпий. Но он является в опочивальню пьяным до бесчувствия. Ширин посылает Хосрову престарелую родственницу, чтобы убедить­ся, что он способен отличить луну от тучи. Ужаснувшись, Хосров в мгновение ока трезвеет. Утром он разбужен поцелуем Ширин. Влюб­ленные наконец счастливы, они достигают пика желаний, а следую­щие ночь и день спят беспробудным сном. Красавицу Хумаюн Хосров отдает Шапуру, супругом Хумейлы стал Накиса, музыкант и знатный вельможа, Самантурк отдана Барбаду. Бузург-Умид сочетался браком с хотанской царевной. Шапур сверх того получил во владение все царство Мехин Бану. Хосров блаженствует, проводя время в объятиях Ширин. То он играет в нарды, сидя на золотом троне, то скачет на Шабдизе, то вкушает мед игры Барбада. Но жасминовая проседь уже появилась в темно-фиалковых волосах. Он задумывается о бренности сущего. Ширин, мудрая наставница, направляет Хосрова на путь справедливости и мудрости. Шах слушает притчи и поучения Бузург-Умида и раскаивается в своих деяниях. Он уже готов с легким серд­цем расстаться с коварным миром. Огорчения приносит Хосрову Шируйе, его непутевый и нечестивый сын от Мариам. Хосров уеди­няется в храме огня, трон захватывает Шируйе, Только Ширин до­пускается к узнику и утешает его. Шируйе смертельно ранит отца, Хосров умирает, истекая кровью и не решаясь смутить сон Ширин, спящей рядом. Ширин пробуждается и, увидев море крови, рыдает. Обмыв тело шаха камфорой и розовой водой, облачив его, она сама облачается во все новое. Отцеубийца сватается к Ширин, но, похоро­нив Хосрова, она поражает себя кинжалом в гробнице любимого.
4АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.В Дании некогда правил король из славного рода Скильдингов по имени Хродгар. Он был особенно удачлив в войнах с соседями и, на­копив большие богатства, решил увековечить память о себе и своем правлении. Он надумал выстроить великолепную пиршественную залу для королевской дружины. Не жалел Хродгар ни сил, ни средств на постройку, и самые искусные мастера выстроили ему залу, равной которой не было на всем белом свете. Как только убранство дивной залы было завершено, Хродгар стал пировать в ней со своими воина­ми, и вся окрестность оглашалась звоном дорогих кубков и песнями королевских певцов. Но веселые празднества славного Хродгара дли­лись недолго, недолго лились рекою пенистое пиво и золотистый мед, недолго звучали веселые песни... Шум застолий короля Хродгара доле­тал до логова страшного громадного чудовища Гренделя, обитавшего неподалеку в зловонных болотах. Грендель ненавидел людей, и их ве­селье возбуждало в нем злобу... И вот однажды ночью это чудовище подкралось неслышно к зале Хродгара, где после долгого буйного пира расположились на отдых беспечные воины... Грендель схватил тридцать витязей и потащил в свое логово. Наутро вопли ужаса сме­нили клики веселья, и никто не знал, откуда нагрянуло страшное бед­ствие, куда девались Хродгаровы витязи. После долгих сокрушении и догадок беспечность взяла верх над опасениями и страхами, и Хрод- 241 rap со своими воинами вновь затеял пиры в дивной зале. И вновь на­грянула беда — чудовищный Грендель стал каждую ночь уносить по нескольку витязей. Скоро все уже догадались, что именно Грендель вторгается ночью в залу и похищает мирно спящих воинов, Никто не отважился вступить в единоборство с диким чудовищем. Хродгар на­прасно молил богов, чтобы они помогли ему избавиться от страшной напасти. Пиршества в зале прекратились, смолкло веселье, и только Грендель изредка забирался туда по ночам в поисках добычи, сея во­круг ужас, Слух об этом страшном бедствии дошел до земли гаутов (в Южной Швеции), где правил достославный король Хигелак. И вот самый знаменитый витязь Хигелака, богатырь Беовульф, заявляет своему повелителю, что хочет помочь королю Хродгару и вступит в борьбу с чудовищным Гренделем. Несмотря на все попытки отгово­рить его от задуманного, Беовульф снаряжает корабль, выбирает че­тырнадцать отважнейших воинов из своей дружины и плывет к берегам Дании. Ободряемый счастливыми предзнаменованиями, Бео­вульф высаживается на сушу. Тотчас к пришельцам подъезжает бере­говой сторож, расспрашивает их о цели прибытия и торопится с докладом к королю Хродгару. Беовульф с товарищами тем временем надевают брони, разбирают оружие и по дороге, вымощенной пе­стрыми камнями, направляются к пиршественной зале короля Хродгара. И всякий, кто видит приплывших из-за моря воинов, дивится их крепкому сложению, причудливым шлемам, украшенным изобра­жениями вепрей, сверкающим кольчугам и широким мечам, тяже­лым копьям, которые богатыри несут с легкостью. Заморскую дружину встречает Вульфгар — один из приближенных короля Хродгара. Расспросив их, он докладывает королю — мол, прибыли важ­ные гости, предводитель называет себя Беовульфом. Хродгару это славное имя известно, он знает, что доблестный Беовульф силою равен тридцати могучим витязям, и король велит скорее звать гостей, надеясь, что с ними пришло и избавление от великой напасти. Вульф­гар передает приезжим гостям королевское приветствие и приглаше­ние на пир. Беовульф с дружиной, составив копья в угол, сложив щиты и мечи, в одних шлемах и бронях следуют за Вульфгаром; только два воина остаются сторожить оружие. Беовульф приветствует Хродгара 242 поклоном и рассказывает, что вот, мол, я — родной племянник ко­роля гаутов Хигелака, прослышав о бедствиях, которые терпят датча­не от страшного Гренделя, приплыл сразиться с чудовищем. Но, решаясь на этот подвиг, Беовульф просит короля, чтобы только ему с товарищами дозволено было идти на чудовище; в случае же гибели Беовульфа — чтобы броня его (лучше которой нет на всем белом свете, ибо ковал ее вещий кузнец Вилунд) была отправлена королю Хигелаку. Хродгар благодарит Беовульфа за готовность помочь и по­дробно ему рассказывает, как Грендель забирался в его залу и сколько витязей загубил. Затем король приглашает Беовульфа и его спутников к общему пиршеству и предлагает подкрепиться медом. По велению короля тотчас очищена для гаутов скамья за столом, слуги потчуют их медом и пивом, и певец услаждает их слух веселой песней. Видя, с какою честью Хродгар принимает чужаков, многие из дат­чан начинают смотреть на них с завистью и недовольством. Один из них, по имени Унферт, осмеливается даже обратиться к Беовульфу с дерзкими речами. Он припоминает безрассудное соревнование между Беовульфом и Брекой, их попытку одолеть волны грозного моря. Тогда Брека одержал верх в состязании, почему и страшно за жизнь Беовульфа, если тот останется на ночь в зале. Изумляя мудростью всех присутствующих, Беовульф отвечает на неразумные слова Унферта. Он объясняет, что плавание было задумано только ради защиты морских путей от чудовищ, а никакого состязания на самом деле не было. В свою очередь, желая испытать храбрость Унферта, Беовульф предлагает ему самому остаться на ночь в зале и держать оборону от Гренделя. Унферт умолкает и больше не смеет задираться, а в зале вновь воцаряются шум и веселье. Долго бы еще продолжался пир, но король Хродгар напоминает, что гостям предстоит ночной бой, и все встают, прощаясь со смельча­ками, Расставаясь, Хродгар обещает Беовульфу, что он, если избавит датчан от тяжкой беды, может требовать все, чего ни захочет, и любое желание будет тотчас исполнено. Когда ушли люди Хродгара, Беовульф приказывает запереть двери крепкими засовами. Готовясь ко сну, он снимает доспехи и остается совсем безоружным, посколь­ку знает, что в битве с Гренделем никакое оружие не поможет и нужно надеяться только на собственную силу. Беовульф крепко засы­пает. Ровно в полночь к зале подкрадывается чудовищный Грендель, 243 мигом выбивает тяжелые засовы и жадно набрасывается на спящих гаутов. Вот схватил он одного из них, разорвал тело несчастного и глотает добычу огромными кусками. Расправившись с первым, Грендель уже готов пожрать и другого воина. Но тут мощная рука хватает его за лапищу, да так, что раздается хруст костей. Обезумев от стра­ха, Грендель хочет бежать, но не тут-то было, могучий Беовульф пры­гает с лавки и, не выпуская лапу чудовища, бросается на него. Начинается страшный бой. Все кругом трещит и рушится, проснув­шиеся воины в ужасе. Но Беовульф одерживает верх, он крепко схва­тил лапу Гренделя, не давая ему вывернуться. Наконец хрящи и жилы в плече чудища не выдерживают и рвутся, лапа чудовища оста­ется в руке Беовульфа, а Грендель вырывается из залы и бежит, исте­кая кровью, издыхать на свои болота. Наутро ликованию нет конца. Все датские воины во главе с унфертом почтительно молчат, пока Беовульф спокойно рассказывает о ночной битве. Все столы перевернуты, стены забрызганы кровью чу­довища, а на полу валяется его страшная лапа. Благодарный король Хродгар, знаток старинных сказаний, складывает в память этой битвы песню. И начинается пир горой. Король с королевой подносят Беовульфу богатые дары — золото, драгоценное оружие и коней. Гремят заздравные песни, пиво и мед льются рекою. Наконец, отпраздновав победу, все спокойно располагаются на ночлег в дивной зале. И опять нагрянула беда. Чудовищная мать Гренделя является в полночь мстить за сына. Она врывается в залу, все спящие вскакивают с мест, от ис­пуга не успев даже одеться. Но и мать Гренделя перепугана таким количеством людей и, схватив одного лишь воина, мчится прочь. Утром горю нет предела — оказывается, погиб любимый советник Хродгара Эскер. Король обещает щедро наградить Беовульфа, слезно молит его погнаться за чудовищем на болота, куда до этого никто не отваживался ходить. И вот дружина во главе с Хродгаром и Беовульфом отправляется к гиблому болоту. Спешившись, они подбираются к краю болота там, где отчетливей всего виден кровавый след. Рядом, на берегу, лежит голова бедного Эскера. Вода кишит морскими чудовищами, одного из них настигает стрела Беовульфа. Обратясь к Хродгару, Беовульф просит, если суждена ему гибель, переслать все дары королю Хигелаку. Затем, взяв древ­ний знаменитый меч, богатырь прыгает в омут, и волны скрывают 244 его. Целый день опускается Беовульф, и морские чудовища не могут причинить ему вреда, ибо на нем непробиваемые доспехи. Наконец богатырь достигает дна, и тотчас на него набрасывается мать Гренделя. Беовульф бьет ее мечом, но толстая чешуя не уступает обычной стали. Чудовище прыгает на Беовульфа, давит его всею своей тяжес­тью, и худо бы пришлось витязю, не вспомни он вовремя про огром­ный древний меч, выкованный еще великанами. Ловко вынырнув из-под чудовища, он хватает меч и изо всех сил рубит мать Гренделя по шее. Один удар решил дело, чудовище падает замертво к ногам Беовульфа. В качестве трофея Беовульф забирает с собою голову чудо­вища, хочет он взять и древний меч, но от меча осталась одна руко­ять, ибо истаял он, едва закончилась битва. Товарищи Беовульфа уже отчаялись увидеть его живым, но тут он появляется из кровавых волн. Шумно и весело уселись в тот вечер гости за стол короля Хродгара, пировали далеко за полночь и легли спать, ничего теперь уже не опасаясь. На другой день гауты стали со­бираться домой. Щедро одарив каждого, король Хродгар сердечно распрощался с ними. По возвращении Беовульфа повсюду ждали почет и уважение, о его подвиге слагались песни, в его честь звенели кубки. Король Хигелак одарил его лучшим из своих мечей, землями и замком в пожизненное владение. С тех пор прошло много лет. Король Хигелак с сыном пали в битве, и на престол пришлось сесть Беовульфу. Он мудро и счастливо правил своей страной, вдруг — новое бедствие. В его владениях посе­лился крылатый змей, который по ночам убивал людей и сжигал дома. Некогда один человек, преследуемый врагами, схоронил огром­ный клад. Дракон разыскал пещеру с сокровищами и триста лет ох­ранял их. Однажды несчастный изгнанник случайно забрел в пещеру, но из всех сокровищ взял себе только маленький кубок, чтобы уми­лостивить им своего неумолимого господина. Змей заметил пропажу, но похитителя не нашел и стал мстить всем людям, опустошая владе­ния Беовульфа. Прослышав об этом, Беовульф решает расправиться с драконом и защитить свою страну. Он уже немолод и чувствует, что кончина близка, но все-таки отправляется на змея, приказав выковать себе большой щит для обороны от драконова пламени. В проводники был взят тот самый злополучный скиталец. Подойдя к пещере, Беовульф с дружиной видят огромный огнен- 245 ный поток, пересечь который невозможно. Тогда Беовульф начинает громко выкликать дракона, чтобы тот вылез наружу. Услышав челове­ческие голоса, дракон выползает, извергая струи страшного жара. Вид его так ужасен, что воины спасаются бегством, бросив своего владыку на волю судьбы, и лишь преданный Виглаф остается при короле, тщетно пытаясь удержать трусов. Виглаф обнажает меч и присоеди­няется к Беовульфу, бьющемуся с драконом. Могучая рука Беовульфа даже в старости слишком тяжела для меча, от удара по голове драко­на каленый меч разлетается на куски. И пока Беовульф пытается до­стать запасной меч, змей наносит ему смертельную рану. Собравшись с силами, Беовульф вновь бросается на дракона и с помощью Виглафа поражает его. С трудом прислонившись к скале, зная, что умирает, Беовульф просит Виглафа вынести наружу отнятые у змея сокровища, чтобы он мог полюбоваться на них перед смертью. Когда Виглаф воз­вращается, Беовульф уже впал в забытье. С трудом открыв глаза, он оглядывает сокровища. Последнее повеление Беовульфа было таким: чтобы схоронили его на берегу моря и насыпали над ним большой курган, видный издале­ка мореходам. Свои доспехи Беовульф завещал Виглафу и умер. Виг­лаф созвал струсивших воинов, отчитал их. По всем правилам они возложили тело Беовульфа на погребальный костер, а затем возвели величавый курган на берегу моря. И моряки, издали направляя свои корабли на этот холм, говорят друг другу: «Вон высоко над прибоем виднеется могила Беовульфа. Честь и слава ему!»
5Аноним III в. до н. э.В жаркий летний полдень мышиный царевич Крохобор пил воду из болотца и встретил там лягушиного царя Вздуломорда. Тот обратился к нему, как у Гомера обращались к Одиссею: «Странник, ты кто? из какого ты рода? и прибыл откуда?» Слово за слово, они познакоми­лись, лягушка посадила мышь себе на спину и повезла показывать чу­деса земноводного царства. Плыли мирно, как вдруг лягушонок увидел впереди водяную змею, испугался и нырнул в воду из-под то­варища. Несчастный мышонок утонул, но успел произнести страшное проклятие: «...Грозного не избежишь ты возмездья от рати мыши­ной!» И действительно, мыши, узнав о смерти своего царевича, взволно­вались. Царь Хлебогрыз произнес трогательную речь: «Несчастный я отец, троих я лишился сыновей: старший погиб от кошки, средний от мышеловки, а младший, любимый, погибает от лягушки! Так ополчимся, друзья, и грянем в поход на лягушек!..» Мыши вооружа­ются по всем эпическим правилам, только вместо лат у них стручья, вместо копий иголки, вместо шлемов половинки ореха. Kягушки тоже: вместо щитов — капустные листья, вместо копий тростинки, 27 вместо шлемов улиточьи раковины. «Вышли на бой всеоружно, и каждый был полон отваги...» Зевс, как в «Илиаде», созывает богов и предлагает им помогать, кто кому хочет. Но боги осторожны. «Не люблю я ни мышей, ни ля­гушек, — говорит Афина, — мыши грызут мои ткани и вводят в рас­ход на починку, а лягушки кваканьем спать не дают...» А на берегу болота уже начинается битва и уже гибнут (в безукоризненно гоме­ровских выражениях) первые герои: «Первым Квакун Сластолиза ко­пьем поражает в утробу — /С грохотом страшным он пал, и взгремели на павшем доспехи. / Недругу мстя, Норолаз ударяет ко­пьем Грязевого / Прямо в могучую грудь: отлетела от мертвого тела / Живо душа, и упавшего черная смерть осенила. / Соне Болот­ному смерть причинил Блюдолиз безупречный, / Дрот устремивши, и тьма ему взоры навеки покрыла...» Мыши одолевают. Особенно среди них отличается «славный герой Блюдоцап, знаменитого сын Хлебоскреба». Сам Зевс, глядя на его подвиги, говорит, «головой сокрушенно качая»: «Боги! великое диво я вижу своими глазами — / Скоро, пожалуй, побьет и меня самого сей разбойник!» Зевс бросает с небес молнию — мыши и лягушки содрогаются, но не перестают воевать. Приходится применить другое средство — против воюющих выходят раки. «Криво клешневые, выгнутоспинные, кожа — как кости», они начинают нещадно хватать и мышей и лягу­шек; те и другие в ужасе разбегаются, а тем временем садится со­лнце — «И однодневной войне волей Зевса конец наступает».
6Аполлоний Родосский (Apollonios Rhodios) ок. 295 — ок. 215 до н. э.В Греции было много мифов о подвигах отдельных героев, но только четыре — о таких подвигах, на которые дружно сходились герои из разных концов страны. Последним была Троянская война; предпос­ледним — поход Семерых против Фив; перед этим — Калидонская охота на исполинского вепря во главе с героем Мелеагром; а самым первым — плавание за золотым руном в далекую кавказскую Колхи­ду на корабле «Арго» во главе с героем Ясоном. «Аргонавты» — зна­чит «плывущие на «Арго». Золотое руно — это шкура священного золотого барана, ниспос­ланного богами с небес. У одного греческого царя были сын и дочь по имени Фрикс и Гелла, злая мачеха задумала их погубить и подго­ворила народ принести их в жертву богам; но возмущенные боги ниспослали им золотого барана, и он унес брата и сестру далеко за три моря. Сестра утонула в пути, по ее имени стал называться про­лив, нынешние Дарданеллы. А брат достиг Колхиды на восточном краю земли, где правил могучий царь Эет, сын Солнца. Золотого ба- 147 рана принесли в жертву Солнцу, а шкуру его повесили на дерево в священной роще под охраной страшного дракона. 06 этом золотом руне вспомнили вот по какому случаю. В Север­ной Греции был город Иолк, за власть над ним спорили двое царей, злой и добрый. Злой царь сверг доброго. Добрый царь поселился в тиши и безвестности, а сына своего Ясона отдал в обучение мудрому кентавру Хирону — получеловеку-полуконю, воспитателю целой чере­ды великих героев вплоть до Ахилла. Но боги правду видели, и Ясона взяли под свое покровительство богиня-царица Гера и богиня-масте­рица Афина. Злому царю было предсказано: его погубит человек, обу­тый на одну ногу. И такой человек пришел — это был Ясон, Говорили, будто в пути ему встретилась старуха и попросила перене­сти ее через реку; он перенес ее, но одна его сандалия осталась в реке. А старуха эта была сама богиня Гера. Ясон потребовал, чтобы царь-захватчик вернул царство законному царю и ему, Ясону-наследнику. «Хорошо, — сказал царь, — но дока­жи, что ты этого достоин. Фрикс, бежавший в Колхиду на златорун­ном баране, — наш дальний родич. Добудь из Колхиды золотое руно и доставь в наш город — тогда и царствуй!» Ясон принял вызов. Мас­тер Арг, руководимый самой Афиною, стал строить корабль о пяти­десяти веслах, названный его именем. А Ясон кинул клич, и со всей Греции к нему стали собираться герои, готовые в плавание. Перечнем их начинается поэма. Почти все они были сыновьями и внуками богов. Сыновьями Зевса были близнецы Диоскуры, конник Кастор и кулачный боец Полидевк. Сыном Аполлона был песнопевец Орфей, способный пени­ем останавливать реки и вести хороводом горы. Сыновьями Северно­го ветра были близнецы Бореады с крыльями за плечами. Сыном Зевса был спаситель богов и людей Геракл, величайший из героев, с юным оруженосцем Гиласом. Внуками Зевса были богатырь Пелей, отец Ахилла, и богатырь Теламон, отец Аякса. А за ними шли и Аргкорабел, и Тифий-кормчий, и Анкей-мореход, одетый в медвежью шкуру — отец спрятал его доспехи, надеясь удержать его дома. А за ними — многие-многие другие. Главным предложили стать Гераклу, но Геракл ответил: «Нас собрал Ясон — он и поведет наc». Принесли жертвы, взмолились богам, в пятьдесят плеч сдвинули корабль с бере­га в море, Орфей зазвенел песнею о начале неба и земли, солнца и 148 звезд, богов и титанов, — и, вспенивая волны, корабль двигается в путь. А вслед ему смотрят боги со склонов гор, и кентавры со старым Хироном, и младенец Ахилл на руках у матери. Путь лежал через три моря, одно другого неведомей. Первое море было Эгейское. На нем был огненный остров Лемнос, царство преступных женщин. За неведомый грех боги наслали на жителей безумие: мужья бросили своих жен и взяли наложниц, жены перебили своих мужей и зажили женским царством, как ама­зонки. Незнакомый огромный корабль пугает их; надев доспехи мужей, они собираются на берегу, готовые дать отпор. Но мудрая ца­рица говорит: «Примем мореходов радушно: мы дадим им отдых, они дадут нам детей». Безумие кончается, женщины привечают гос­тей, разводят их по домам — Ясона принимает сама царица, о ней еще будут сложены мифы, — и на много дней задерживаются у них аргонавты. Наконец трудолюбивый Геракл объявляет: «Делу время, потехе час!» — и поднимает всех в путь. Второе море было Мраморное: дикие леса на берегу, дикая гора неистовой Матери Богов над лесами. Здесь у аргонавтов были три стоянки. На первой стоянке они потеряли Геракла, Юный друг его Гилас пошел за водой, склонился с сосудом над ручьем; заплескались нимфы ручья, восхищенные его красотой, старшая из них поднялась, вскинула руки ему на шею и увлекла его в воду. Геракл бросился его искать, аргонавты тщетно ждали его целую ночь, наутро Ясон прика­зал отплывать. Возмущенный Теламон крикнул: «Ты просто хочешь избавиться от Геракла, чтобы слава его не затмила твоей!» Начиналась ссора, но тут из волн поднял огромную косматую голову вещий бог, Морской Старик. «Вам судьба плыть дальше, — сказал он, — а Ге­раклу — вернуться к тем трудам и подвигам, которых не совершит никто другой». На следующей стоянке навстречу им вышел дикий богатырь, вар­варский царь, сын морского Посейдона: всех проезжающих он вызы­вал на кулачный бой, и никто не мог против него выстоять. От аргонавтов вышел против него Диоскур Полидевк, сын Зевса против сына Посейдона. Варвар силен, эллин ловок — жестокий бой был не­долгим, царь рухнул, его люди бросились к нему, был бой, и враги разбежались, побежденные. Проучив надменного, пришлось прийти на помощь слабому. На 149 последней стоянке в этом море аргонавты встретились с дряхлым царем-прорицателем Финеем. За давние грехи — а какие, уж никто и не помнит, рассказывают по-разному, — боги наслали на него зло­вонных чудовищных птиц — гарпий. Едва сядет Финей за стол, нале­тают гарпии, набрасываются на еду, что не съедят, то изгадят, а царь иссыхает от голода. Помочь ему вышли крылатые Бореады, дети ветра: они налетают на гарпий, преследуют их по небу, изгоняют на край света — и благодарный старец дает аргонавтам мудрые советы: как плыть, где останавливаться, как спасаться от опасностей. А глав­ная опасность уже рядом. Третье море перед аргонавтами — Черное; вход в него — меж плавучих Синих скал. Окруженные кипящей пеной, они сшибаются и расходятся, сокрушая все, что попадает между ними. Финей велел: «Не бросайтесь вперед: выпустите сперва птицу-горлинку — если пролетит, то и вы проплывете, если же раздавят ее скалы, то повора­чивайте назад». Выпустили горлинку — она проскользнула между скал, но не совсем, скалы сшиблись и вырвали несколько белых пе­рьев из ее хвоста. Думать было некогда, аргонавты налегли на весла, корабль летит, скалы уже сдвигаются, чтобы раздавить корму, — но тут они чувствуют мощный толчок, это сама Афина незримой рукой подтолкнула корабль, и вот он уже в Черном море, а скалы за их спиною остановились навеки и стали берегами пролива Босфор. Здесь постигла их вторая утрата: умирает кормчий Тифий, вместо него править берется Анкей в медвежьей шкуре, лучший моряк из выживших. Он ведет корабль дальше, по совсем диковинным водам, где сам бог Аполлон шагает с острова на остров на глазах у людей, где купается Артемида-Луна, прежде чем взойти на небо. Плывут мимо берега амазонок, которые живут без мужей и вырезают себе правую грудь, чтобы легче бить из лука; мимо домов Кузнечного бере­га, где живут первые на земле железоделы; мимо гор Бесстыжего бе­рега, где мужчины с женщинами сходятся, как скоты, не в домах, а на улицах, и неугодных царей заточают в темницы и морят голодом; мимо острова, над которым кружатся медные птицы, осыпая смер­тельные перья, и от них нужно защищаться щитами над головой, как черепицей. И вот впереди уже видны Кавказские горы, и слышен стон распятого на них Прометея, и бьет в парус ветер от крыл терза­ющего титана орла — огромнее самого корабля. Это Колхида. 150 Путь пройден, но главное испытание впереди. Герои об этом не знают, но знают Гера и Афина и думают, как их спасти. Они идут за помощью к Афродите, богине любви: пусть ее сын Эрот внушит кол­хидской царевне, волшебнице Медее, страсть к Ясону, пусть она по­может возлюбленному против отца. Эрот, крылатый мальчишка с золотым луком и роковыми стрелами, в саду небесного дворца сидит на корточках и играет в бабки с приятелем, юным виночерпием Зевса: жульничает, выигрывает и злорадствует. Афродита сулит ему за услугу игрушку — чудо-мяч из золотых колец, которым играл когда-то младенец Зевс, когда скрывался на Крите от злого отца своего Крона. «Дай сразу!» — просит Эрот, а она его гладит по головке и говорит: «Сперва сделай свое дело, а уж я не забуду». И Эрот летит в Колхиду. Аргонавты уже входят во дворец царя Эета — он огромен и .пышен, по углам его четыре источника — с водой, вином, молоком и маслом. Могучий царь выходит навстречу гостям, поодаль за ним — царица и царевна. Встав у порога, маленький Эрот натягивает свой лук, и стрела его без промаха попадает в сердце Медеи: «Онеменье ее охватило — / Прямо под сердцем горела стрела, и грудь волновалась, / В сладкой таяла муке душа, обо всем позабывши, / Взоры, блестя, стремились к Ясону, и нежные щеки / Против воли ее то бледнели, то снова краснели». Ясон просит царя вернуть грекам золотое руно — если нужно, они отслужат ему службою против любого врага. «С врагами я справ­люсь и один, — надменно отвечает сын Солнца. — А для тебя у меня испытание другое. Есть у меня два быка, медноногих, медногорлых, огнедышащих; есть поле, посвященное Аресу, богу войны; есть семена — драконовы зубы, из которых вырастают, как колосья, воины в медных доспехах. На заре я запрягаю быков, утром сею, ве­чером собираю жатву, — сделай то же, и руно будет твое». Ясон принимает вызов, хоть и понимает, что для него это смерть. И тут-то мудрый Арг говорит ему: «Проси помощи у Медеи — она волшебни­ца, она жрица подземной Гекаты, ей ведомы тайные зелья: если она не поможет тебе, то никто не поможет». Когда послы аргонавтов приходят к Медее, она сидит без сна в своем тереме: страшно предать отца, страшно погубить прекрасного гостя. «Стыд ее держит, а дерзкая страсть идти заставляет» навстречу возлюбленному. «Сердце в груди у нее от волнения часто стучало, / 151 Билось, как солнечный луч, отраженный волною, и слезы / Были в очах, и боль огнем разливалась по телу: / То говорила она про себя, что волшебное зелье / Даст, то опять, что не даст, но и жить не оста­нется тоже». Медея встретилась с Ясоном в храме Гекаты. Зелье ее называлось «Прометеев корень»: растет он там, где падают на землю капли крови Прометея, и когда его срезают, то земля вздрагивает, а титан на скале испускает стон. Из этого корня сделала она мазь. «Натрись ею, — сказала она, — и огонь медных быков не обожжет тебя. А когда из драконьих зубов в бороздах прорастут медные латники — возьми каменную глыбу, брось в их гущу, и они перессорятся и пере­бьют друг друга. Тогда возьми руно, скорее уезжай — и помни Медею». «Спасибо тебе, царевна, но уеду я не один — ты поедешь со мною и станешь моею женой», — ответил ей Ясон. Он выполняет наказ Медеи, становится могуч и неуязвим, гнет быков под ярмо, засевает поле, не тронутый ни медью, ни огнем. Из борозд появляются воины — сперва копья, потом шлемы, потом щиты, блеск встает до небес. Он бросает в гущу их камень, большой, как жернов, четверым не поднять, — между воинами начинается по­боище, а выживших он посекает сам, как жнец на жатве. Аргонавты торжествуют победу, Ясон ждет себе награду — но Медея чувствует: скорее царь перебьет гостей, чем отдаст им сокровище. Ночью бежит она к Ясону, взяв с собой только свои чудодейственные травы: «Идем за руном — только мы двое, другим нельзя!» Они входят в священ­ный лес, на дубе сияет руно, вокруг кольцами свился бессонный дра­кон, змеиное тело его ходит волнами, шипенье разносится до дальних гор. Медея запевает заклинания, и волны его извивов становятся все тише, все спокойнее; Медея можжевеловой ветвью касается глаз дра­кона, и веки его смыкаются, пасть опускается на землю, тело вытяги­вается вдаль меж деревьями леса. Ясон срывает с дерева руно, блистающее, как молния, они всходят на корабль, скрытый у берега, и Ясон рубит причалы. Начинается бегство — окольным путем, по Черному морю, по се­верным рекам, чтобы сбить с пути погоню. Во главе погони — брат Медеи, молодой наследник Эета; он догоняет аргонавтов, он перере­зает им путь, он требует: «Руно — вам, но царевну — нам!» Тогда Медея вызывает брата на переговоры, он выходит один — и гибнет 152 от руки Ясона, а греки громят лишенных вождя колхидян. Умирая, он брызжет кровью на одежду сестры — теперь на Ясоне и арго­навтах грех вероломного убийства. Боги гневаются: буря за бурей об­рушиваются на корабль, и наконец корабль говорит пловцам человечьим голосом: «Не будет вам пути, пока не очистит вас от скверны царица-волшебница Кирка, дочь Солнца, западная сестра восточного колхидского царя». Царь Эет правил там, где восходит Солнце, царица Кирка — там, где оно закатывается: аргонавты плы­вут на противоположный край света, туда, где поколение спустя по­бывает Одиссей. Кирка совершает очищение — приносит в жертву свинью, ее кровью смывает с убийц кровь убитого, — но помогать отказывается: не хочет ни брата гневить, ни племянника забыть. Аргонавты блуждают по неведомым западным морям, по буду­щим Одиссеевым местам. Они проплывают Эоловы острова, и царь ветров Эол по просьбе Геры посылает им попутный ветер. Они под­плывают к Скилле и Харибде, и морская богиня Фетида — мать Ахилла, жена аргонавта Пелея — вздымает корабль на волне и пере­кидывает через морскую теснину так высоко, что ни то, ни другое чу­довище не может до них дотянуться. Они слышат издали чарующее пение Сирен, заманивающих моряков на утесы, — но Орфей ударяет в струны, и, заслушавшись его, аргонавты не замечают певчих хищ­ниц. Наконец они доплывают до счастливой страны феаков — и не­ожиданно сталкиваются здесь со второй колхидской погоней. «Верните нам Медею!» — требуют преследователи. Мудрый феакийский царь отвечает: «Если Медея — беглая дочь Эета, то она ваша. Если Медея — законная жена Ясона, то она принадлежит мужу, и только ему». Тотчас втайне от преследователей Ясон и Медея справ­ляют долгожданную свадьбу — в феакийской священной пещере, на ложе, сияющем золотым руном. Аргонавты уплывают дальше, а пого­ня остается ни с чем. Уже совсем немного осталось до родных берегов, но тут на арго­навтов обрушивается последнее, самое тяжкое испытание. Разражает­ся буря, девять суток она носит корабль по всем морям и забрасывает его в мертвый залив на краю пустыни у берега Африки, откуда нет выхода судам: путь загораживают мели и течения. Одолев море и привыкнув к воде, герои успели отвыкнуть от суши — даже кормчий Анкей, проведший судно сквозь все бури, не знает отсюда 153 пути. Путь указывают боги: из волн выносится морской конь с золо­той гривой и мчится через степь к неведомому берегу, а вслед за ним, взвалив корабль на плечи, бредут, шатаясь, измученные аргонавты. Двенадцать дней и ночей длится переход — здесь погибло больше ге­роев, чем во всем пути: от голода и жажды, в стычках с кочевниками, от яда песчаных змей, от жара солнца и тяжести корабля. И вдруг на последний день после песчаного ада открывается цветущий рай: свежее озеро, зеленый сад, золотые яблоки и девы-нимфы, плачущие над мертвым огромным змеем: «Пришел сюда богатырь в львиной шкуре, змея нашего убил, яблоки наши похитил, расколол скалу, пус­тил из нее ручей течь до самого моря». Обрадовались аргонавты: видят, что, даже покинув их, Геракл спас товарищей от жажды и указал им дорогу. Сперва вдоль ручья, потом по лагуне, а потом через пролив в открытое море, и добрый морской бог подталкивает их в корму, плеща чешуйчатым хвостом. Вот и последний перегон, вот и порог родного моря — остров Крит. Его сторожит медный великан, отгоняя корабли каменными глыбами, — но Медея подходит к борту, вперяется в великана оцепеняющим взглядом, и он замирает, отшатывается, спотыкается медной пятою о камень и рушится в море. И, запасшись на Крите свежей водой и пищей, Ясон с товарищами наконец достигают родных бере­гов. Это не конец судьбы Ясона и Медеи — о том, что было с ними потом, написал страшную трагедию Еврипид. Но Аполлоний писал не об одном или двух героях — он писал об общем деле, о первом всегреческом великом походе. Аргонавты сходят на берег и расходятся по своим домам и городам — поэме «Аргонавтика» конец.
7Аристофан (Aristophanes) ок. 445—386 до н. ЭВ Афинах самым знаменитым философом был Сократ. За свою фило­софию он потом поплатился жизнью: его привлекли к суду и казнили именно за то, что он слишком многое ставил под сомнение, разлагал (будто бы) нравы и этим ослаблял государство. Но до этого было пока еще далеко: сперва его только вывели в комедии. При этом 89 приписали ему и такое, чего он никогда не говорил и не думал и против чего сам спорил: на то и комедия. Комедия называлась «Облака», и хор ее состоял из Облаков — развевающиеся покрывала и почему-то длинные носы. Почему «Обла­ка»? Потому что философы раньше всего стали задумываться, из чего состоит все разнообразное множество предметов вокруг нас. Может быть, из воды, которая бывает и жидкой, и твердой, и газообразной? или из огня, который все время движется и меняется? или из какой-то «неопределенности» ? Тогда почему бы не из облаков, которые каждую минуту меняют очертания? Стало быть, Облака — это и есть новые боги новых философов. К Сократу это отношения не имело: он как раз мало интересовался происхождением мироздания, а больше — человеческими поступками, хорошими и дурными. Но комедии это было все равно. Человеческие поступки — тоже дело опасное. Отцы и деды не за­думывались и не рассуждали, а смолоду твердо знали, что такое хоро­шо и что такое плохо. Новые философы стали рассуждать, и у них вроде бы получалось, будто логикой можно доказать, что хорошее не так уж хорошо, а плохое совсем не плохо. Вот это и беспокоило афинских граждан; вот об этом и написал Аристофан комедию «Об­лака». Живет в Афинах крепкий мужик по имени Стрепсиад, а у него есть сын, молодой щеголь: тянется за знатью, увлекается скачками и разоряет отца долгами. Отцу и спать невмоготу: мысли о кредиторах грызут его, как блохи. Но дошло до него, что завелись в Афинах какие-то новые мудрецы, которые умеют доказательствами неправду сделать правдой, а правду — неправдой. Если поучиться у них, то, может быть, и удастся на суде отбиться от кредиторов? И вот на ста­рости лет Стрепсиад отправляется учиться. Вот дом Сократа, на нем вывеска: «Мыслильня». Ученик Сократа объясняет, какими здесь занимаются тонкими предметами. Вот, на­пример, разговаривал ученик с Сократом, куснула его блоха, а потом перепрыгнула и куснула Сократа. Далеко ли она прыгнула? Это как считать: человеческие прыжки мы мерим человеческими шагами, а блошиные прыжки надо мерить блошиными. Пришлось взять блоху, отпечатать ее ножки на воске, измерить ее шажок, а потом этими шажками вымерить прыжок. Или вот еще: жужжит комар гортанью 90 или задницей? Тело его трубчатое, летает он быстро, воздух влетает в рот, а вылетает через зад, вот и получается, что задницей. А это что такое? Географическая карта: вон посмотри, этот кружок — Афины. «Нипочем не поверю: в Афинах что ни шаг, то спорщики и крючко­творы, а в кружке этом ни одного не видно». Вот и сам Сократ: висит в гамаке над самой крышею. Зачем? Чтоб понять мироздание, нужно быть поближе к звездам. «Сократ, Сократ, заклинаю тебя богами: научи меня таким речам, чтоб долгов не платить!» — «Какими богами? у нас боги новые — Облака». — «А Зевс?» — «Зачем Зевс? В них и гром, в них и молния, а вместо Зевса их гонит Вихрь». — «Как это — гром?» — «А вот как у тебя дурной воздух в животе бурчит, так и в облаках бурчит, это и есть гром». — «А кто же наказывает грешников?» — «Да разве Зевс их наказывает? Если бы он их наказывал, несдобровать бы и такому-то, и такому-то, и такому-то, — а они ходят себе живехоньки!» — «Как же с ними быть?» — «А язык на что? Научись переспоривать — вот и сам их накажешь. Вихрь, Облака и Язык — вот наша священная троица!» Тем временем хор Облаков слетается на сцену, славит Небо, славит Афины и, как водится, рекомендует публике поэта Аристо­фана. Так как же отделаться от кредиторов? «Проще простого: они тебя в суд, а ты клянись Зевсом, что ничего у них не брал; Зевса-то давно уже нету, вот тебе ничего и не будет за ложную клятву». Так что же, и впрямь с правдой можно уже не считаться? «А вот посмот­ри». Начинается главный спор, На сцену вносят большие корзины, в них, как боевые петухи, сидят Правда и Кривда. Вылезают и налета­ют друг на друга, а хор подзуживает. «Где на свете ты видел прав­ду?» — «у всевышних богов!» — «Это у них-то, где Зевс родного отца сверг и заковал в цепи?» — «И у наших предков, которые жили чинно, смиренно, послушно, уважали стариков, побеждали вра­гов и вели ученые беседы». — «Мало ли что было у предков, а сейчас смирением ничего не добьешься, будь нахалом — и победишь! Иное у людей — по природе, иное — по уговору; что по природе — то выше! Пей, гуляй, блуди, природе следуй! А поймают тебя с чужой женой — говори: я — как Зевс, сплю со всеми, кто понравится!» Слово за слово, оплеуха за оплеуху, глядь — Кривда и впрямь сильнее Правды. 91 Стрепсиад с сыном радехоньки. Приходит кредитор: «Плати долг!» Стрепсиад ему клянется: «Видит Зевс, ни гроша я у тебя не брал!» — «ужо разразит тебя Зевс!» — «ужо защитят Облака!» При­ходит второй кредитор. «Плати проценты!» — «А что такое процен­ты?» — «Долг лежит и прирастает с каждым месяцем: вот и плати с приростом!» — «Скажи, вот в море текут и текут реки; а оно при­растает?» — «Нет, куда же ему прирастать!» — «Тогда с какой же стати и деньгам прирастать? Ни гроша с меня не получишь!» Креди­торы с проклятиями убегают, Стрепсиад торжествует, но хор Обла­ков предупреждает: «Берегись, близка расплата!» Расплата приходит с неожиданной стороны, Стрепсиад побранил­ся с сыном: не сошлись во взглядах на стихи Еврипида. Сын, недолго думая, хватает палку и колотит отца. Отец в ужасе: «Нет такого зако­на — отцов колотить!» А сын приговаривает: «Захотим — возьмем и заведем! Это по уговору бить отцов нельзя, а по природе — почему нет?» Тут только старик понимает, в какую попал беду. Он взывает к Облакам: «Куда вы завлекли меня?» Облака отвечают: «А помнишь Эсхилово слово: на страданьях учимся!» Наученный горьким опытом, Стрепсиад хватает факел и бежит расправляться с Сократом — под­жигать его «мыслильню». Вопли, огонь, дым, и комедии конец.
8Аристофан (Aristophanes) ок. 445—386 до н. ЭИмя «Лисисграта» значит «Разрушительница войны». Такое имя дал Аристофан героине своей фантастической пьесы о том, как женщины своими женскими средствами добились того, чего не могли мужчи­ны, — положили конец большой войне. Война была между Афинами и Спартой, она тянулась десять лет, это против нее выступал Аристо­фан еще в комедии «Всадники». Потом было несколько лет переми­рия, а потом опять началась война. Аристофан уже отчаялся, что помещикам-всадникам удастся справиться с войной, и он сочиняет комедию-сказку, где мир навыворот, где женщины и умнее и сильнее мужчин, где Лисистрата и вправду разрушает войну, эту гибельную 92 мужскую затею. Каким образом? Устроив общегреческую женскую забастовку. Комедиям полагалось быть непристойными, таков уж закон весеннего театрального праздника; в «Лисистрате» было где ра­зыграться всем положенным непристойностям. Всякая забастовка начинается со сговора. Лисистрата собирает для сговора депутаток со всей Греции на площадь перед афинским акро­полем. Собираются они медленно: у кого стирка, у кого стряпня, у кого дети. Лисистрата сердится: «На большое дело созываю вас, а вам хоть бы что! вот кабы кое-что другое было большое, небось сразу бы слетелись!» Наконец собрались. «Все мы соскучились о мужьях?» — «Все!» — «Все хотим, чтобы война кончилась?» — «Все!» — «На всё готовы пойти для этого?» — «На всё!» — «Так вот что нужно сде­лать: пока мужчины не замирятся — не спать с ними, не даваться им, не касаться их!» — «Ой!!!» — «Ах, так-то вы на всё готовы!» — «В костер прыгнем, пополам перережемся, серьги-кольца отдадим — только не это!!!» Начинаются уговоры, перекоры, убеждения. «Не ус­тоять мужчине против женщины: хотел Менелай расправиться с Еле­ной — а как увидел, сам в постель к ней бросился!» — «А если схватят и заставят силою?» — «Лежи колодой, и пускай он мучится!» Наконец договорились, приносят торжественную клятву над огром­ным бурдюком с вином: «Не дамся я ни мужу, ни любовнику <...> Не вскину белых ног перед насильником <...> Не встану, словно львица над воротами <...> А изменю — отныне пусть мне воду пить!» Слова сказаны, начинаются дела. Хор женщин занимает афинский акрополь. Хор мужчин — конечно, стариков, молодые ведь на войне, — идет на акрополь приступом. Старики потрясают огненны­ми факелами, женщины грозятся ведрами с водой. «А я вот этим огоньком спалю твоих подружек!» — «А я вот этою водой залью твой огонечек!» Перебранка, схватка, вымокшие старики отбегают. «Теперь я вижу: Еврипид — мудрейший из поэтов: ведь это он ска­зал про баб, что тварей нет бесстыдней!» Два хора препираются пес­нями. На сцену, еле передвигая ноги, бредет самый старый старик, госу­дарственный советник. Начинается главная часть всякой греческой драмы — спор. «Что вы лезете не в свое дело? — говорит совет­ник. — Война — это дело мужское!» (Это — цитата из прощания 93 Гектора с Андромахой в «Илиаде»). — «Нет, и женское, — отвечает Лисистрата, — мы теряем мужей на войне, мы рожаем детей для войны, нам ли не заботиться о мире и порядке!» — «Вы, бабы, затея­ли править государством?» — «Мы, бабы, правим же домашними де­лами, и неплохо!» — «Да как же вы распутаете государственные дела?» — «А вот так же, как всякий день распутываем пряжу на прялке: повычешем негодяев, повыгладим хороших людей, понавьем добротных нитей со стороны, / И единую крепкую выпрядем нить, и великий клубок намотаем, / И, основу скрепивши, соткем из него для народа афинян рубашку». Советник и хор, конечно, не выдерживают такой наглости, опять начинаются перебранки, потасовки, лихие песни с обеих сторон, и опять женщины выходят победительницами, Но торжествовать рано! Женщины тоже люди, тоже скучают по мужчинам, только и смотрят, как бы разбежаться с акрополя, а Лисистрата ловит их и унимает. «Ой, у меня шерсть на лежанке оста­лась, повалять надо!» — «Знаем, какая у тебя шерсть: сиди!» — «Ой, у меня полотно некатаное, покатать надо!» — «Знаем, сиди!» — «Ой, сейчас рожу, сейчас рожу, сейчас рожу!» — «Врешь, вчера ты и бере­менна не была!» Опять уговоры, опять вразумления: «А мужчинам, вы думаете, легче? Кто кого пересидит, тот того и победит. Да вот смотрите: уже бежит один мужик, уже не вытерпел! Ну, кто тут его жена? заманивай его, разжигай его, пусть чувствует, каково без нас!» Под стеной акрополя появляется брошенный муж, зовут его Кинесий, что значит «Толкач». Всем комическим актерам полагались боль­шие кожаные фаллосы, а у этого он сейчас прямо исполинский. «Сойди ко мне!» — «Ах, нет, нет, нет!» — «Пожалей вот его!» — «Ах, жаль, жаль, жаль!» — «Приляг со мной!» — «Замиритесь спе­рва». — «Может, и замиримся». — «Вот тогда, может, и приля­гу». — «Клянусь тебе!» — «Ну, сейчас, только сбегаю за ковриком». — «Давай скорей!» — «Сейчас, только принесу подушеч­ку». — «Сил уж нет!» — «Ах, ах, как же без одеяльца». — «Дове­дешь ты меня!» — «Погоди, принесу тебе натереться маслице». — «И без маслица можно!» — «Ужас, ужас, маслице не того сорта!» И женщина скрывается, а мужчина корчится от страсти и поет, как воет, о своих мучениях. Хор стариков ему сочувствует. Делать нечего, нужно замиряться. Сходятся послы афинские и 94 спартанские, фаллосы у них такой величины, что все сразу понимают друг друга без слов. Начинаются переговоры. К переговаривающимся сходит Лисистрата, напоминает о старинной дружбе и союзе, хвалит за доблести, журит за вздорную сварливость. Всем хочется поскорее и мира, и жен, и пахоты, и урожая, и детей, и выпивки, и веселья. Не торгуясь, отдают захваченное одними в обмен на захваченное други­ми. И, поглядывая на Лисистрату, восклицают: «какая умная!», не за­бывая прибавить: «какая красивая!», «какая стройная!» А на заднем плане женский хор заигрывает со стариковским хором: «Вот поми­римся и снова будем жить душа с душой!» А стариковский хор отве­чает: «Ах, недаром нам о бабах говорили старики: / «Жить и с ними невозможно, и без них никак нельзя!» Мир заключен, хоры поют; «Зла не помним, зло забудем!..» Афин­ские и спартанские мужья расхватывают своих жен и с песнями и плясками расходятся со сцены.
9Аристофан (Aristophanes) ок. 445—386 до н. ЭЗнаменитых сочинителей трагедий в Афинах было трое: старший — Эсхил, средний — Софокл и младший — Еврипид. Эсхил был могуч и величав, Софокл ясен и гармоничен, Еврипид напряжен и парадок­сален. Один раз посмотрев, афинские зрители долго не могли забыть, как его Федра терзается страстью к пасынку, а его Медея с хором ра­тует за права женщин. Старики смотрели и ругались, а молодые вос­хищались. Эсхил умер давно, еще в середине столетия, а Софокл и Еврипид скончались полвека спустя, в 406 г., почти одновременно. Сразу пошли споры между любителями: кто из троих был лучше? И в ответ на такие споры драматург Аристофан поставил об этом коме­дию «Лягушки». «Лягушки» — это значит, что хор в комедии одет лягушками и песни свои начинает квакающими строчками: «Брекекекекс, коакс, 95 коакс! / Брекекекекс, коакс, коакс! / Болотных вод дети мы, / Затя­нем гимн, дружный хор, / Протяжный стон, звонкую нашу песню!» Но лягушки эти — не простые: они живут и квакают не где-ни­будь, а в адской реке Ахероне, через которую старый косматый ло­дочник Харон перевозит покойников на тот свет. Почему в этой комедии понадобился тот свет, Ахерон и лягушки, на то есть свои причины. Театр в Афинах был под покровительством Диониса, бога вина и земной растительности; изображался Дионис (по крайней мере, иногда) безбородым нежным юношей. Вот этот Дионис, забеспоко­ившись о судьбе своего театра, подумал: «Спущусь-ка я в загробное царство и выведу-ка обратно на свет Еврипида, чтобы не совсем опус­тела афинская сцена!» Но как попасть на тот свет? Дионис расспра­шивает об этом Геракла — ведь Геракл, богатырь в львиной шкуре, спускался туда за страшным трехглавым адским псом Кербером. «Легче легкого, — говорит Геракл, — удавись, отравись или бросься со стены». — «Слишком душно, слишком невкусно, слишком круто; покажи лучше, как сам ты шел». — «Вот загробный лодочник Харон перевезет тебя через сцену, а там сам найдешь». Но Дионис не один, при нем раб с поклажей; нельзя ли переслать ее с попутчиком? Вот как раз идет похоронная процессия. «Эй, покойничек, захвати с собою наш тючок!» Покойничек с готовностью приподымается на носилках: «Две драхмы дашь?» — «Нипочем!» — «Эй, могильщики, несите меня дальше!» — «Ну скинь хоть полдрахмы!» Покойник не­годует: «Чтоб мне вновь ожить!» Делать нечего, Дионис с Хароном гребут посуху через сцену, а раб с поклажей бежит вокруг. Дионис грести непривычен, кряхтит и ругается, а хор лягушек издевается над ним: «Брекекекекс, коакс, коакс!» Встречаются на другом конце сцены, обмениваются загробными впечатлениями: «А видел ты здеш­них грешников, и воров, и лжесвидетелей, и взяточников?» — «Ко­нечно, видел, и сейчас вижу», — и актер показывает на ряды зрителей. Зрители хохочут. Вот и дворец подземного царя Аида, у ворот сидит Эак. В мифах это величавый судья грехов человеческих, а здесь — крикливый раб-привратник. Дионис накидывает львиную шкуру, стучит. «Кто там?» — «Геракл опять пришел!» — «Ах, злодей, ах, негодяй, это ты у меня давеча увел Кербера, милую мою собачку! Постой же, вот я 96 напущу на тебя всех адских чудищ!» Эак уходит, Дионис в ужасе; от­дает рабу Гераклову шкуру, сам надевает его платье. Подходят вновь к воротам, а в них служанка подземной царицы: «Геракл, дорогой наш, хозяйка так уж о тебе помнит, такое уж тебе угощенье приго­товила, иди к нам!» Раб радехонек, но Дионис его хватает за плащ, и они, переругиваясь, переодеваются опять. Возвращается Эак с адской стражей и совсем понять не может, кто тут хозяин, кто тут раб. Ре­шают: он будет их стегать по очереди розгами, — кто первый закри­чит, тот, стало быть, не бог, а раб. Бьет. «Ой-ой!» — «Ага!» — «Нет, это я подумал: когда же война кончится?» — «Ой-ой!» — «Ага!» — «Нет, это у меня заноза в пятке... Ой-ой!.. Нет, это мне стихи плохие вспомнились... Ой-ой!.. Нет, это я Еврипида процитировал». — «Не разобраться мне, пусть уж бог Аид сам разбирается». И Дионис с рабом входят во дворец. Оказывается, на том свете тоже есть свои соревнования поэтов, и до сих пор лучшим слыл Эсхил, а теперь у него эту славу оспаривает новоумерший Еврипид. Сейчас будет суд, а Дионис будет судьей; сей­час будут поэзию «локтями мерить и гирями взвешивать». Правда, Эсхил недоволен: «Моя поэзия не умерла со мной, а Еврипидова умерла и под рукой у него». Но его унимают: начинается суд. Вокруг судящихся уже новый хор — квакающие лягушки остались далеко в Ахероне. Новый хор — это души праведников: в эту пору греки счи­тали, что те, кто ведет праведную жизнь и принял посвящение в та­инства Деметры, Персефоны и Иакха, будут на том свете не бесчувственными, а блаженными. Иакх — это одно из имен самого Диониса, поэтому такой хор здесь вполне уместен. Еврипид обвиняет Эсхила: «Пьесы у тебя скучные: герой стоит, а хор поет, герой скажет два-три слова, тут пьесе и конец. Слова у тебя старинные, громоздкие, непонятные. А у меня все ясно, все как в жизни, и люди, и мысли, и слова». Эсхил возражает: «Поэт должен учить добру и правде. Гомер тем и славен, что показывает всем при­меры доблести, а какой пример могут подать твои развратные герои­ни? Высоким мыслям подобает и высокий язык, а тонкие речи твоих героев могут научить граждан лишь не слушаться начальников». Эсхил читает свои стихи — Еврипид придирается к каждому слову: «Вот у тебя Орест над могилою отца молит его «услышать, внять...», а ведь «услышать» и «внять» — это повторение!» 97 («Чудак, — успокаивает его Дионис, — Орест ведь к мертвому обра­щается, а тут, сколько ни повторяй, не докличешься!») Еврипид чита­ет свои стихи — Эсхил придирается к каждой строчке: «Все драмы у тебя начинаются родословными: «Герой Пелоп, который был мне прадедом...», «Геракл, который...», «Тот Кадм, который...», «Тот Зевс, который...». Дионис их разнимает: пусть говорят по одной строчке, а он, Дионис, с весами в руках будет судить, в какой больше весу. Ев­рипид произносит стих неуклюжий и громоздкий: «О, если б бег ладья остановила свой...»; Эсхил — плавный и благозвучный: «Речной поток, через луга лиющийся...» Дионис неожиданно кричит: «У Эсхи­ла тяжелей!» — «Да почему?» — «Он своим потоком подмочил стихи, вот они и тянут больше». Наконец стихи отложены в сторону. Дионис спрашивает у поэтов их мнение о политических делах в Афинах и опять разводит руками: «Один ответил мудро, а другой — мудрей». Кто же из двух лучше, кого вывести из преисподней? «Эсхила!» — объявляет Дионис. «А обещал меня!» — возмущается Еврипид. «Не я — язык мой обе­щал», — отвечает Дионис еврипидовским же стихом (из «Ипполи­та»). «Виноват и не стыдишься?» — «Там нет вины, где никто не видит», — отвечает Дионис другой цитатой. «Надо мною над мерт­вым смеешься?» — «Кто знает, жизнь и смерть не одно ль и то же?» — отвечает Дионис третьей цитатой, и Еврипид смолкает. Дионис с Эсхилом собираются в путь, а подземный бог их напут­ствует: «Такому-то политику, и такому-то мироеду, и такому-то сти­хоплету скажи, что давно уж им пора ко мне...» Хор провожает Эсхила славословием и поэту и Афинам: чтобы им поскорей одер­жать победу и избавиться и от таких-то политиков, и от таких-то мироедов, и от таких-то стихоплетов.
10Аристофан (Aristophanes) ок. 445—386 до н. э.Всадники — это не просто конники: так называлось в Афинах целое сословие — те, у кого хватало денег, чтобы держать боевого коня. Это были люди состоятельные, имели за городом небольшие помес­тья, жили доходом с них и хотели, чтобы Афины были мирным зам­кнутым сельскохозяйственным государством. Поэт Аристофан хотел мира; поэтому-то он и сделал всадников хором своей комедии. Они выступали двумя полухориями и, чтобы было смешнее, скакали на игрушечных деревянных лошадках. А перед ними актеры разыгрывали шутовскую пародию на афинскую политическую жизнь. Хозяин государства — старик Народ, дряхлый, ленивый и выживший из ума, а его обхаживают и улещают хитрые политиканы-демагоги: кто угодливее, тот и сильнее. На сцене их чет­веро: двух зовут настоящими именами, Никий и Демосфен, третьего зовут Кожевник (настоящее имя ему Клеон), а четвертого зовут Кол­басник (этого главного героя Аристофан выдумал сам). Для мирной агитации время было трудное. Никий и Демосфен 86 (не комедийные, а настоящие афинские полководцы; не путайте этого Демосфена с одноименным знаменитым оратором, который жил на сто лет позже) только что возле города Пилоса взяли в окру­жение большое спартанское войско, но разбить и захватить в плен его не могли. Они предлагали воспользоваться этим для заключения выгодного мира. А противник их Клеон (он и вправду был ремеслен­ником-кожевником) требовал добить врага и продолжать войну до победы. Тогда враги Клеона предложили ему самому принять коман­дование — в надежде, что он, никогда не воевавший, потерпит пора­жение и сойдет со сцены. Но случилась неожиданность: Клеон одержал при Пилосе победу, привел спартанских пленников в Афины, и после этого от него в политике уже совсем не стало прохо­ду: кто бы ни пытался спорить с Клеоном и обличать его, тому сразу напоминали: «А Пилос? а Пилос?» — и приходилось умолкать. И вот Аристофан взял на себя немыслимую задачу: пересмеять этот «Пилос», чтобы при любом упоминании этого слова афиняне вспоми­нали не Клеонову победу, а Аристофановы шутки и не гордились бы, а хохотали. Итак, на сцене — дом хозяина Народа, а перед домом сидят и горюют два его раба-прислужника, Никий и Демосфен: были они у хозяина в милости, а теперь их оттер новый раб, негодяй кожевник, Они двое заварили славную кашу в Пилосе, а он выхватил ее у них из-под носа и поднес Народу. Тот хлебает, а кожевнику бросает все лакомые кусочки. Что делать? Посмотрим в древних предсказаниях! Война — время тревожное, суеверное, люди во множестве вспомина­ли (или выдумывали) старинные темные пророчества и толковали их применительно к нынешним обстоятельствам. Пока кожевник спит, украдем у него из-под подушки самое главное пророчество! Украли; там написано: «Худшее побеждается только худшим: будет в Афинах канатчик, а хуже его скотовод, а хуже его кожевник, а хуже его кол­басник». Политик-канатчик и политик-скотовод уже побывали у власти; теперь стоит кожевник; надо искать колбасника. Вот и колбасник с мясным лотком. «Ты ученый?» — «Только ко­лотушками». — «Чему учился?» — «Красть и отпираться». — «Чем живешь?» — «И передом, и задом, и колбасами». — «О, спаситель наш! Видишь вот этот народ в театре? Хочешь над ними всеми быть правителем? Вертеть Советом, орать в собрании, пить и блудить на 87 казенный счет? Одной ногой стоять на Азии, другой на Африке?» — «Да я низкого рода!» — «Тем лучше!» — «Да я почти неграмо­тен!» — «То-то и хорошо!» — «А что надо делать?» — «То же, что и с колбасами: покруче замешивай, покрепче подсаливай, польстивей подслащивай, погромче выкликивай». — «А кто поможет?» — «Всадники!» На деревянных лошадках на сцену въезжают всадники, преследуя Клеона-кожевника. «Вот твой враг: превзойди его бахваль­ством, и отечество — твое!» Начинается состязание в бахвальстве, перемежаемое драками. «Ты кожевник, ты мошенник, все твои подметки — гниль!» — «А зато я целый Пилос проглотил одним глотком!» — «Но сперва набил утробу всей афинскою казной!» — «Сам колбасник, сам кишочник, сам объ­едки воровал!» — «Как ни силься, как ни дуйся, все равно перекри­чу!» Хор комментирует, подзуживает, поминает добрые нравы отцов и нахваливает гражданам лучшие намерения поэта Аристофана: были и раньше хорошие сочинители комедий, но один стар, другой пьян, а вот этого стоит послушать. Так полагалось во всех старинных коме­диях. Но это — присказка, главное впереди. На шум из дома заплетаю­щейся походкой выходит старый Народ: кто из соперников больше его любит? «Если я тебя не люблю, пусть меня раскроят на ремни!» — кричит кожевник. «А меня пусть нарубят на фарш!» — кричит колбасник. «Я хочу твоим Афинам власти над всей Гре­цией!» — «Чтобы ты, Народ, страдал в походах, а он наживался от каждой добычи!» — «Вспомни, Народ, от скольких заговоров я тебя спас!» — «Не верь ему, это сам он мутил воду, чтобы рыбку поло­вить!» — «Вот тебе моя овчина греть старые кости!» — «А вот тебе подушечка под зад, который ты натер, гребя при Саламине!» — «У меня для тебя целый сундук благих пророчеств!» — «А у меня целый сарай!» Один за другим читают эти пророчества — высокопарный набор бессмысленных слов —' и один за другим их толкуют самым фантастическим образом: каждый на пользу себе и во зло противни­ку. Конечно, у колбасника это получается гораздо интересней. Когда кончаются пророчества, в ход идут общеизвестные поговорки — и тоже с самыми неожиданными толкованиями на злобу дня. Наконец дело доходит до присловья: «Есть, кроме Пилоса, Пилос, но есть еще Пилос и третий!» (в Греции действительно было три города под 88 таким названием), следует куча непереводимых каламбуров на слово «Пилос». И готово — цель Аристофана достигнута, уже ни один из зрителей не вспомнит этот Клеонов «Пилос» без веселого хохота. «Вот тебе, Народ, от меня похлебка!» — «А от меня каша!» — «А от меня пирог!» — «А от меня вино!» — «А от меня жаркое!» — «Ой, кожевник, погляди-ка, вон деньги несут, поживиться можно!» — «Где? где?» Кожевник бросается искать деньги, колбасник подхваты­вает его жаркое и подносит от себя. «Ах ты, негодяй, чужое от себя подносишь!» — «А не так ли ты и Пилос себе присвоил после Никия и Демосфена?» — «Не важно, кто зажарил, — честь поднесше­му!» — провозглашает Народ. Кожевника гонят в шею, колбасника провозглашают главным советником Народа. Хор подпевает всему этому куплетами во славу Народа и в поношение такого-то разврат­ника, и такого-то труса, и такого-то казнокрада, всех — под собст­венными именами. Развязка — сказочная. Был миф о колдунье Медее, которая броса­ла старика в котел с зельями, и старик выходил оттуда молодым чело­веком. Вот так за сценою и колбасник бросает старый Народ в кипящий котел, и тот выходит оттуда молодым и цветущим. Они шествуют по сцене, и Народ величественно объявляет, как теперь хо­рошо будет житься хорошим людям и как поделом поплатятся дур­ные (и такой-то, и такой-то, и такой-то), а хор радуется, что возвращаются старые добрые времена, когда все жили привольно, мирно и сытно.
11АРМЯНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.Григор Нарекаци вторая половина Х в.Вардапет Григор, ученый монах Нарекского монастыря, поэт и мис­тик, автор толкования библейской «Песни песней», а также гимнографических сочинений и похвальных слов Кресту, Деве Марии и святым, в «Книге скорбных песнопений» смиренно обращается к Богу «...вместе с угнетенными — и с укрепившимися, вместе с ос­тупившимися — и с поднявшимися, вместе с отверженными — и с воспринятыми». В книге 95 глав, каждая из которых охарактеризо­вана как «Слово к Богу из глубин сердца». Нарекаци пред­назначает свое поэтическое творение, вдохновленное глубочайшей христианской верой всем: «...рабам и невольникам, знатным и высо­кородным, средним и вельможам, крестьянам и господам, мужчинам и женщинам». Поэт, «кающийся» и бичующий себя «грешник» —это человек с высокими идеалами, ратующий за совершенствование личности, несу­щий бремя ответственности за род человеческий, которому присуще беспокойство и множество противоречий. 363 О чем скорбит поэт? О своей духовной слабости, о бессилии перед мирской суетой. Он ощущает себя связанным с человечеством круговой порукой вины и совести и просит у Бога прощения не для одного себя, но вместе с собою —для всех людей. Обращаясь к Богу с молитвой и раскрывая перед Ним тайники сердца, поэт черпает вдохновение в устремленности своей души к ее создателю и неустанно испрашивает у Творца помощи в написании книги: «Даруй же, о попечитель, <...> горящий уголь невеществен­ной силы слова твоего устам моим говорящим, дабы стали они при­чиною очищения всех орудий чувств, распределенных во мне». Однако Нарекаци сознает, что он со своим поэтическим даром является лишь совершенным инструментом в руках Творца, исполни­телем Его божественной воли. Поэтому его мольбы проникнуты смирением: «Не отнимай у меня, злополучного, дарованные тобой милости, не возбраняй дунове­ние благословеннейшего Духа твоего, <...> не лишай меня искусства всесилия, чтобы язык мог нужное сказать». Но христианское смирение поэта отнюдь не означает для него принижения своих творческих способностей и своего таланта, источ­ник которого — Бог и Творец всего сущего. В «Памятной записи», которой завершается книга, Нарекаци го­ворит о том, что он, «иерей и чернец Григор, последний среди сочи­нителей и младший среди наставников, <...> заложил основы, соорудил, воздвиг на них и сочинил эту полезную книгу, соединив со­звездие глав в единое дивное творение». Владыка всего сотворенного милостив к своим созданиям: «Коль и согрешат — все ж они твои, поелику числятся в твоих списках». Причисляя себя к грешникам, Нарекаци никого не осуждает. Все человеческое служит поэту напоминанием о Боге, даже если человек погружен в хаос мирской жизни и в заботах о земном не по­мышляет о небесном: «Во всем, что хоть единожды отразилось в чувствах у нас — будь то приятно или неприятно, <...> и даже на подмостках зрелищных, а также в многолюдных сборищах простона- 364 родья, или же в плясках, неугодных воле твоей, о Всемогущий, Ты не позабыт». Ощущая в душе нескончаемую борьбу противоборствующих стремлений и страстей, которые увлекают в бездну сомнения, греха и отчаяния, поэт не перестает надеяться на целительное действие благо­дати Божьей и милосердие Творца. Сетуя на то, что его душа, вопреки тому, что он принял постриг, еще не совсем умерла для мира и не сделалась подлинно живой для Бога, Нарекаци прибегает к заступничеству благой матери Иисуса и молит ее об избавлении от душевных и плотских скорбей. Поэт не устает обвинять себя в том, что «раскрыл объятия любви к миру, а к Тебе не лицом, а спиной повернулся <...> и в доме мо­литвы окружил себя заботами жизни земной». Мучимый телесными недугами, которые, как он убежден, являют­ся неизбежным и законным воздаянием за духовную немощность и маловерие, поэт ощущает свои душу и тело как ристалище неприми­римой борьбы. Он описывает свое помраченное и болезненное состояние как жестокую схватку: «...все множество частиц, что составляют мое есте­ство, как враги вступили друг с другом в бой, им, одержимым стра­хом сомнений, повсюду мерещится угроза». Однако само сознание собственной греховности становится для страждущего источником надежды: искреннее покаяние не будет отвергнуто, все грехи кающегося отпустит Владыка благостынь, Христос-Царь, ибо милости Его «превосходят меру возможностей мыслей человеческих». Размышляя о «божественном залоге в Никее определенного сим­вола веры» и осуждая ересь тондракитов, этих «новых манихейцев», Нарекаци воспевает Церковь, которая «превыше человека, как жезл победный выше избранника Моисея». Церковь Христова, строящаяся повелением Творца, спасет от по­гибели «не только множество бессловесных сонмов звериных и малое число людей, но вместе с земными соберет к себе и жителей вы­шних». 365 Церковь — это не дом из земного вещества, а «тело небесное из света Божьего». Без нее невозможно ни монаху, ни мирянину идти по пути совер­шенства. Того же, кто дерзновенно станет считать ее «неким вымыс­лом вещественным, либо хитростью людскою», Отец-Вседержитель «отринет от лица своего через посредство слова, единосущного с Ним».
12Ахилл Татий (Achilleus Tatius) и в.В финикийском городе Сидоне автор встречает молодого человека который рассказывает ему необычную историю своей любви. Уроженец Тира юноша Клитофонт уже готовился к женитьбе на Кадлигоне — дочери своего же отца от второго брака. Но вот из города Византии приплывает его дядя Сострат. И Клитофонт влюбляетя в его дочь — прекрасную Левкиппу. Чувство это вскоре становится взаимным. Клиний, двоюродный брат Клитофонта, влюблен в красивого мальчика Харикла и дарит тому великолепного коня. Но первая же верховая прогулка завершается трагедией: напуганный чем-то конь внезапно понес и свернул с дороги в лес. Потерявший власть над скакуном Харикл гибнет, сброшенный с седла. Горе Клиния и родителей Харикла беспредельно... Сюжетная линия романа то и дело прерывается (а вернее, укра- 155 шается) прекрасными иллюстрациями-вставками — древнегречески­ми мифами о любовных приключениях, страстях и страданиях богов и людей, животных, птиц и даже растений, верных друг другу в своей взаимной привязанности. Оказывается, это свойственно даже рекам! Подле знаменитой Олимпии течет поток Алфей: «Море сочетает браком и Алфея, провожая его к Аретузе. Во время Олимпийских празднеств к потоку собираются люди и бросают в него разные по­дарки, он же стремительно несется с ними прямо к своей возлюблен­ной и спешит передать ей свадебные дары». Мать Левкиппы начинает уже что-то подозревать и чинит всячес­кие препятствия свиданиям влюбленных. Не одобрил бы этого, ко­нечно, и отец Клитофонта (у него — совсем иные планы и надежды). Но взаимное чувство разгорается все сильней, и молодые влюбленные решают бежать из родного города. Есть у них и друзья-единомышленники. «Нас было шестеро: Левкиппа, Сатир, я, Клиний и двое его рабов. Мы поехали по Сидонской дороге и прибыли в Сидон на рассвете; не останавливаясь, мы двинулись в Бейрут, рассчитывая найти там стоя­щий на якоре корабль. И действительно! В Бейруте мы застали ко­рабль, который вот-вот должен был сняться с якоря. Мы даже не стали спрашивать, куда он плывет, но немедленно на него перебра­лись. Начинало светать, когда мы были готовы к отплытию в Алек­сандрию, великий город на Ниле». В пути молодые люди беседуют о странностях любви и каждый горячо отстаивает свои убеждения, опираясь на личный опыт и леген­ды в равной степени. Но плавание не было благополучным: поднимается страшная буря, корабль начинает тонуть вместе с десятками пассажиров и моряков. Трагедия усугубляется еще и тем, что спасательная шлюпка оказыва­ется на всех одна... Каким-то чудом уцепившись за обломок гибнущего судна, Лев­киппа и Клитофонт все же спасаются: волна выносит их на берег близ египетского города Пелусий у восточного рукава Нила: «Счас­тливые, мы вступили на землю, воздавая хвалу бессмертным богам. Но не забыли оплакать Клиния и Сатира, так как сочли их погибши­ми». 156 Автор детально описывает улицы, храмы и, самое главное, — кар­тины и скульптуры — художественные достопримечательности горо­дов, в которых доводилось побывать его героям. Так, на стене храма в Пелусии художник Эвантей изобразил Андромеду и Персея с голо­вой Медузы Горгоны и мучения Прометея, прикованного цепями к скале: орел клюет его печень, муки титана изображены столь реалис­тически, что зрители тоже проникаются этими страданиями. Но «Ге­ракл вселяет в страдальца надежду. Он стоит и прицеливается из лука в Прометеева палача. Приладив стрелу к тетиве, он с силой направля­ет вперед свое оружие, притягивая его к груди правой рукой, мышцы которой напряжены в усилии натянуть упругую тетиву. Все в нем из­гибается, объединенное общей целью: лук, тетива, правая рука, стре­ла». Из Пелусия наши герои плывут вниз по Нилу к Александрии. Но судьба приготовила им новое испытание: они попадают в плен к раз­бойникам, и Левкиппу отрывают от Клитофонта — девушку собира­ются принести местному богу в качестве искупительной жертвы. Но тут бандитов обращает в бегство как нельзя более кстати по­доспевший вооруженный отряд: часть пленников (среди них и Клитофонт) освобождена. Левкиппа же осталась в руках разбойников. Стратег, оценивши верховое искусство Клитофонта, даже пригла­шает его к обеду. С холма, где они расположились, видны страшные приготовления в стане бандитов: Аевкиппу в священном одеянии ведут к жертвеннику, и свершается страшное заклание на глазах оне­мевших зрителей. Затем девушку кладут в гроб и злодеи уходят от ал­таря. Под покровом ночной темноты убитый горем Клитофонт проби­рается к дорогому гробу и хочет тут же, рядом с бездыханной люби­мой, покончить с собой. Но в самый последний момент его останавливают вовремя подоспевшие друзья — Сатир и Менелай (с последним они подружились во время трагического плавания). Ока­зывается, они тоже спаслись во время кораблекрушения и... попали в плен все к тем же разбойникам. Те, чтобы испытать надежность юношей, поручают им совершить страшное: принести в жертву Лев­киппу. И они решаются, надеясь на добрую судьбу. Впрочем, небез­основательно. У них, оказывается, есть бутафорский меч, лезвие которого при 157 легком нажатии уходит в рукоятку. При помощи этого театрального оружия друзья и «приносят в жертву» Левкиппу, которую предвари­тельно одурманили сонным зельем. Итак, открываеся крышка гробницы, и «поднялась из нее Левкиппа. <...> Она рванулась ко мне, мы заключили друг друга в объятья и рухнули наземь без чувств». Счастливые друзья снова вместе. Они — в войске стратега, кото­рый ждет подкрепления, чтобы окончательно разделаться с бандита­ми. Молодые люди видятся регулярно, но связь их пока чисто плато­ническая. Левкиппе во сне явилась Артемида и сказала: «Буду твоей заступницей. Ты останешься девственной, пока я не устрою твоего бракосочетания и мужем твоим станет не кто иной, как Клитофонт». В Левкиппу тем временем влюбляется стратег Хармид. Но всячес­кими ухищрениями и отговорками ей удается избегнуть его ухажива­ний и тем более сближения с пылким воином. И вдруг Левкиппа становится безумной. Она в бешенстве бросает­ся на всех, и речи ее бессвязны. Вскоре выясняется, что Левкилпу опоили страшным зельем. Сделано это было по замыслу влюбившего­ся в нее воина (снова воин!) — форосца Хереи. Он же затем высту­пает в роли «спасителя» и, дав девушке противоядие и вернув ей память, приглашает затем Левкиппу и Клитофонта к себе на Форос. И там во время пира разбойники, друзья Хереи, похищают Левкиппу. Начинается морская погоня, в которой на стороне потерпевших принимает участие и корабль городских властей. Вот-вот похитители будут настигнуты! И тут, на глазах у преследующих, разбойники выводят Левкиппу на палубу и отсекают ей голову, а обезглавленное тело бросают в волны. Смятение и ужас на кораблях догоняющих! А тем временем пиратам удается скрыться. «...долго я оплакивал смерть возлюбленной, потом я предал ее тело погребению и вернулся в Александрию». Прошло шесть месяцев, и горе постепенно стало притупляться: время, как известно, лучший лекарь. И вдруг объявился Клиний! Его, оказывается, подобрал тогда в море проходящий корабль и доставил прямо в Сидон. Он рассказал, 158 что Сострат, отец Левкиппы, дал уже согласие выдать дочь за Клитофонта. Но, увы, слишком поздно... Узнав, что юноша — в Александрии, туда собирается приехать его отец. Однако события снова «диктует Афродита». В Клитофонта страстно влюбляется знатная и весьма эффектная эфесская матрона Мелита. Муж ее погиб во время кораблекрушения. И Мелита надеет­ся, что не только ее красота, но и сходство несчастий позволят ей сблизиться с безутешным женихом Левкиппы. Однако Клитофонт все еще убит горем, несмотря на время и усилия друзей, и на ласки Мелиты отвечает весьма сдержанно. Матрона буквально горит от страс­ти, а юноша под разными предлогами отказывается стать ее супругом и уже в этом качестве разделить ложе: все ограничивается «дозволен­ными ласками». И вдруг капризная судьба преподносит героям романа новый сюрприз: оказывается, Левкиппа... жива! В тот страшный день мор­ской погони пираты, как выяснилось лишь теперь, обезглавили дру­гую женщину, специально переодетую в тунику Левкиппы, и ее тело сбросили в море, предусмотрительно спрятав голову. Левкиппу же разбойники выгодно продали в рабство, и она оказа­лась в... имении Мелиты (но под именем Лакэны). И несчастные влюб­ленные встретились снова. Хотя быть вместе им пока невозможно. Внезапно возвращается муж Мелиты — Ферсандр. Он, оказывает­ся, тоже не погиб: и ему не суждено было утонуть в морской пучине. И Ферсандр, естественно, взбешен и оскорблен присутствием в его доме молодого и красивого тирийца. Уверения Мелиты в том, что их отношения благородны и сугубо дружеские, не вызывают доверия и с гневом отвергаются. Клитофонт брошен в темницу. Ему предъявлены самые невероятные обвинения (в том числе — ив убийстве), и готовится суровое судебное разбира­тельство. Ферсандр пока отправляется к друзьям. А коварный управляю­щий — надсмотрщик над рабами в имении — показывает ему Лев­киппу, и оскорбленный муж тут же влюбляется в нее. Тем временем суд под нажимом Ферсандра и его сторонников приговаривает Клитофонта к смертной казни. Но этому предшество­вали события, без которых невозможен подобный роман. Узнав, что Левкиппа — это ее рабыня Лакэна, Мелита поначалу 159 страшно огорчается, но затем, покоренная верностью Клитофонта и тронутая бесконечными страданиями влюбленных, она пытается ор­ганизовать их побег. Мелита отдает Клитофонту свою одежду, и он, неузнанный, покидает ее дом. Но — очередная неудача: по пути его хватают и разоблачают (и в прямом, и в переносном смысле). А в Эфес в качестве теора (священного посла) прибывает в это время Сострат — отец Левкиппы. И лишь случайность мешает им в первый же день встретиться в храме Артемиды, на защиту которой надеется измученная девушка. Преодолевая все препятствия, вопреки множеству ложных обви­нений, Левкиппа доказывает свою невинность. В пещере лесного бога Пана чудесно звучит в ее честь сиринга — семиствольная тростнико­вая флейта, которая свидетельствует о непорочности девушки. Столь же убедительно подтверждается и благородство несчастной Мелиты. Народ, а затем и суд принимают сторону влюбленных. А посрамлен­ный Ферсандр бежит из города. Клитофонт вместе с дядей (Сострат обнял наконец вновь обретен­ную дочь!) и возлюбленной, претерпев столько приключений и испы­таний, возвращается в Византии — свой родной город. Там и сыграли они долгожданную свадьбу.
13Ашвагхоша (Asvaghosa) I — II вв.Поэма в 28 песнях, от санскритского оригинала которой сохранились лишь первые тринадцать с половиной, а остальные дошли в тибетском. и китайском переложениях У царя Шуддходаны из рода шакьев, живущего в городе Капилавасту в предгорье Гималаев, рождается сын Сиддхартха. Рождение его не­обыкновенно: дабы не доставлять мучения своей матери Майе, он по­является из ее правого бока, и тело его украшено счастливыми знаками, по которым мудрецы предсказывают, что он станет спаси­телем мира и учредителем нового закона жизни и смерти. Безмятеж­но, в ничем не омраченном благополучии, протекают в царском дворце детство и юность Сиддхартхи. В положенное время он женит­ся на красавице Яшодхаре, от которой имеет любимого сына Рахулу. Но однажды Сиддхартха выезжает из дворца на колеснице и встреча­ет сначала дряхлого старика, затем раздутого от водянки больного и, наконец, мертвеца, которого несут на кладбище. Зрелище смерти и страданий переворачивает все мировосприятие царевича. Окружаю­щая его красота кажется ему безобразием, власть, сила, богатство представляются тленом. Он задумывается над смыслом жизни, и 392 поиск конечной истины существования становится его единственной целью. Сиддхартха покидает Капилавасту и отправляется в долгое странствование. Он встречается с брахманами, излагающими ему свою веру и учения; шесть лет проводит в лесу с подвижниками, из­нуряющими себя аскезой; царь Магадхи Бимбисара предлагает ему свое царство, чтобы он смог воплотить на земле идеал справедливос­ти, — но ни традиционные мудрствования, ни умерщвление плоти, ни безграничная власть не кажутся ему способными разрешить загад­ку бессмысленности жизни. В окрестностях города Гайя под деревом Бодхи Сиддхартха погружается в глубокое размышление. Демон-ис­куситель Мара безуспешно пытается смутить его плотскими искуше­ниями, воинство Мары швыряет в него камни, копья, дротики, стрелы, но Сиддхартха даже не замечает их, оставаясь недвижным и бесстрастным в своем созерцании. И здесь, под деревом Бодхи, на него нисходит просветление: из Бодхисаттвы, человека, которому суждено быть Буддой, он становится таковым — Буддой, или Про­бужденным, Просветленным. Будда направляется в Бенарес и там произносит свою первую про­поведь, в которой учит, что есть страдание, есть причина страда­ния — жизнь и есть путь к прекращению страдания — отказ от хотения, избавление от желаний и страстей, освобождение от мир­ских уз — путь отрешенности и духовного равновесия. Странствуя по городам и весям Индии, Будда вновь и вновь повторяет это учение, привлекая к себе множество учеников, объединяя тысячи людей в своей общине. Враг Будды Девадатта пытается его погубить: он сбра­сывает на него с горы огромный камень, но тот раскалывается и не касается его тела; натравливает на него дикого разъяренного слона, но тот смиренно и преданно припадает к стопам Будды. Будда под­нимается на небо и обращает в свою веру даже богов, а затем, завер­шив свою миссию, устанавливает предел своей жизни — три месяца. Он приходит в город Кушинагару на крайнем севере Индии, произ­носит там свое последнее наставление и, навсегда прерывая для себя бесконечную цепь рождений и смертей, погружается в нирвану — состояние полного покоя, бестелесного созерцательно бытия. Кости Будды, оставшиеся после погребального костра, его ученики делят на восемь частей. Семь уносят цари, явившиеся из дальних пределов земли, а восьмая в золотом кувшине вечно хранится в Кушинагаре в воздвигнутом в честь Будды храме. 393
стр. 1 из 1
 1  
  А    Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.com © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира