Словари :: Энциклопедия зарубежной литературы 17-18 век

#АвторПроизведениеОписание
1Мари Мадлен Лафайет (Marie-Madeleine de La Fayette) 1634-1693Принцесса Клевская (La Princesse de Cleves) - Роман (1678)Действие романа происходит в середине XVI в. Мадам де Шартр, долгие годы после смерти мужа жившая вдали от двора, и ее дочь приезжают в Париж. Мадемуазель де Шартр отправляется к ювели­ру, чтобы выбрать украшения. Там ее случайно встречает принц Клевский, второй сын герцога Неверского, и влюбляется в нее с пер­вого взгляда. Он очень .хочет узнать, кто эта юная особа, и сестра ко­роля Генриха II благодаря дружбе одной из своих фрейлин с мадам де Шартр на следующий же день представляет его юной красавице, впервые появившейся при дворе и вызвавшей общее восхищение. Выяснив, что знатность возлюбленной не уступает ее красоте, принц Клевский мечтает на ней жениться, но боится, что гордая мадам де Шартр сочтет его недостойным своей дочери оттого, что он не стар­ший сын герцога. Герцог Неверский не желает, чтобы его сын же­нился на мадемуазель де Шартр, что уязвляет мадам де Шартр, считающую свою дочь завидной партией. Семья другого претендента на руку юной особы - шевалье де Гиза - также не хочет пород­ниться с нею, и мадам де Шартр пытается найти для дочери партию, [568] «которая возвысила бы ее над теми, кто считал себя выше ее». Она останавливает свой выбор на старшем сыне герцога де Монпансье, но из-за интриг давней любовницы короля герцогини де Валантинуа ее планы терпят крушение. Герцог Неверский внезапно умирает, и принц Клевский вскоре просит руки мадемуазель де Шартр. Мадам де Шартр, спросив мнение дочери и услышав, что она не питает осо­бой склонности к принцу Клевскому, но уважает его достоинства и вышла бы за него с меньшей неохотой, чем за кого-либо другого, принимает предложение принца, и вскоре мадемуазель де Шартр становится принцессой Клевской. Воспитанная в строгих правилах, она ведет себя безукоризненно, и добродетель обеспечивает ей покой и всеобщее уважение. Принц Клевский обожает жену, но чувствует, что она не отвечает на его страстную любовь. Это омрачает его счас­тье. Генрих II посылает графа де Рандана в Англию к королеве Елиза­вете, чтобы поздравить ее с вступлением на престол. Елизавета Анг­лийская, наслышанная о славе герцога Немурского, расспрашивает о нем графа с таким пылом, что король после его доклада советует гер­цогу Немурскому просить руки королевы Англии. Герцог посылает своего приближенного Линьероля в Англию, чтобы выяснить настро­ение королевы, и, ободренный полученными от Линьероля сведения­ми, готовится предстать перед Елизаветой. Прибыв ко двору Генриха II, чтобы присутствовать на свадьбе герцога Лотарингского, герцог Немурский на балу знакомится с принцессой Клевской и проникает­ся к ней любовью. Она замечает его чувство и по возвращении домой рассказывает матери о герцоге с таким воодушевлением, что мадам де Шартр сразу понимает, что ее дочь влюблена, хотя сама не осозна­ет этого. Оберегая дочь, мадам де Шартр говорит ей, что герцог Не­мурский, по слухам, влюблен в жену дофина, Марию Стюарт, и советует пореже бывать у королевы-дофины, чтобы не оказаться за­мешанной в любовные интриги. Принцесса Клевская стыдится своей склонности к герцогу Немурскому: ей подобает испытывать чувство к достойному супругу, а не к человеку, который хочет воспользоваться ею, чтобы скрыть свои отношения с королевой-дофиной. Мадам де Шартр серьезно заболевает. Утратив надежду на выздоровление, она дает дочери наказы: удалиться от двора и свято хранить верность мужу. Она уверяет, что вести добродетельную жизнь не так трудно, как кажется, — гораздо труднее перенести несчастья, которые влечет за собой любовное приключение. Мадам де Шартр умирает. Прин­цесса Клевская оплакивает ее и принимает решение избегать общест­ва герцога Немурского. Муж увозит ее в деревню. Герцог приезжает [569] проведать принца Клевского в надежде увидеться и с принцессой, но она не принимает его. Принцесса Клевская возвращается в Париж. Ей кажется, что ее чувство к герцогу Немурскому угасло. Королева-дофина сообщает ей, что герцог Немурский отказался от своих планов просить руки анг­лийской королевы. Все считают, что только любовь к другой жен­щине могла подвигнуть его на это. Когда принцесса Клевская высказывает предположение, что герцог влюблен в королеву-дофину, та отвечает: герцог никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме светской почтительности. Судя по всему, избранница герцога не отве­чает ему взаимностью, ибо его ближайший друг видам де Шартр — дядя принцессы Клевской — не замечает никаких признаков тайной связи. Принцесса Клевская догадывается, что поведение его продик­товано любовью к ней, и сердце ее преисполняется признательностью и нежностью к герцогу, пренебрегшему из любви к ней надеждами на английскую корону. Слова, как бы случайно оброненные герцогом в беседе, подтверждают ее догадку. Чтобы не выдать своих чувств, принцесса Клевская старательно из­бегает герцога. Траур дает ей основание вести уединенный образ жизни, печаль ее также никого не удивляет: всем известно, как силь­но она была привязана к мадам де Шартр. Герцог Немурский крадет миниатюрный портрет принцессы Клевской. Принцесса видит это и не знает, как поступить: если по­требовать во всеуслышание вернуть портрет, то все узнают о его страсти, а если сделать это с глазу на глаз, то он может объясниться ей в любви. Принцесса решает промолчать и сделать вид, будто она ничего не заметила. В руки королевы-дофины попадает письмо, якобы потерянное герцогом Немурским. Она отдает его принцессе Клевской, чтобы та прочла его и попыталась определить по почерку, кто его написал. В письме неизвестная дама упрекает возлюбленного в неверности. Принцесса Клевская терзается ревностью. Но произошла ошибка: на самом деле письмо потерял не герцог Немурский, а видам де Шартр. Боясь утратить расположение царствующей королевы Марии Медичи, которая требует от него полного самоотречения, видам де Шартр просит герцога Немурского, чтобы тот признал себя адресатом лю­бовного письма. Чтобы не навлечь на герцога Немурского упреков его возлюбленной, видам отдает ему сопроводительную записку, из кото­рой видно, кем написано послание и кому оно предназначено. Герцог Немурский соглашается выручить видама де Шартра, но идет к принцу Клевскому, чтобы посоветоваться с ним, как это лучше сде- [570] лать. Когда король срочно призывает к себе принца, герцог остается наедине с принцессой Клевской и показывает ей записку, свидетель­ствующую о его непричастности к потерянному любовному письму. Принцесса Клевская уезжает в замок Коломье. Герцог, не находя себе места от тоски, отправляется к своей сестре герцогине де Меркёр, чье имение расположено по соседству с Коломье. Во время прогулки он забредает в Коломье и случайно подслушивает разговор принцессы с мужем. Принцесса признается принцу, что влюблена, и просит позволения жить вдали от света. Она не совершила ничего предосудительного, но не хочет подвергаться искушению. Принц вспоминает о пропаже портрета принцессы и предполагает, что она его подарила. Она объясняет, что вовсе не дарила его, но была свиде­тельницей кражи и промолчала, чтобы не вызвать объяснения в любви. Она не называет имя человека, пробудившего в ней столь сильное чувство, но герцог понимает, что речь идет о нем. Он чувст­вует себя безмерно счастливым и одновременно безмерно несчаст­ным. Принц Клевский жаждет узнать, кто владеет думами его жены. Хитростью ему удается выведать, что она любит герцога Немурского. Изумленный поступком принцессы, герцог Немурский рассказы­вает о нем видаму де Шартру, не называя имен. Видам догадывается, что герцог имеет отношение к этой истории. Сам он в свою очередь рассказывает своей любовнице мадам де Мартиг «о необычайном по­ступке некоей особы, признавшейся своему мужу в страсти, которую она испытывала к другому» и уверяет ее, что предмет этой пылкой страсти — герцог Немурский. Мадам де Мартиг пересказывает эту историю королеве-дофине, а та — принцессе Клевской, которая на­чинает подозревать своего мужа в том, что он доверил ее тайну кому-то из друзей. Она обвиняет принца в том, что он разгласил ее тайну, и теперь она известна всем, включая герцога. Принц клянется, что свято хранил тайну, и супруги не могут понять, как их разговор стал известен. При дворе празднуют сразу две свадьбы: дочери короля принцес­сы Елизаветы с королем Испанским и сестры короля Маргариты Французской — с герцогом Савойским. Король устраивает по этому случаю турнир. Под вечер, когда турнир почти закончен и все соби­раются расходиться, Генрих II вызывает на поединок графа Монтго­мери. Во время поединка осколок копья графа Монтгомери попадает королю в глаз. Рана оказывается настолько серьезной, что король вскоре умирает. [571] Коронация Франциска II должна состояться в Реймсе, и весь двор отправляется туда. Узнав, что принцесса Клевская не последует за двором, герцог Немурский идет к ней, чтобы повидать ее перед отъ­ездом. В дверях он сталкивается с герцогиней Неверской и мадам де Мартиг, выходящими от принцессы. Он просит принцессу принять его, но она передает через служанку, что почувствовала себя плохо и не может его принять. Принцу Клевскому становится известно, что герцог Немурский приходил к его жене. Он просит ее перечислить всех, кто навестил ее в этот день, и, не услышав имени герцога Не­мурского, задает ей прямой вопрос. Принцесса объясняет, что не ви­делась с герцогом. Принц страдает от ревности и говорит, что она сделала его самым несчастным человеком на свете. На следующий день он уезжает, не повидавшись с женой, но все же присылает ей письмо, полное скорби, нежности и благородства. Она отвечает ему уверениями в том, что ее поведение было и будет безупречным. Принцесса Клевская уезжает в Коломье. Герцог Немурский, под каким-то предлогом попросив у короля отпуск для поездки в Париж, отправляется в Коломье. Принц Клевский догадывается о планах гер­цога и посылает молодого дворянина из своей свиты следить за ним. Пробравшись в сад и подойдя к окну павильона, герцог видит, как принцесса завязывает банты на трости, которая раньше принадлежа­ла ему. Потом она любуется картиной, где он изображен в числе дру­гих военных, принимавших участие в осаде Меца. Герцог делает несколько шагов, но задевает за оконную раму. Принцесса оборачи­вается на шум и, заметив его, сразу исчезает. На следующую ночь герцог снова приходит под окно павильона, но она не появляется. Он навещает свою сестру мадам де Меркёр, живущую по соседству, и ловко подводит разговор к тому, что сестра сама предлагает ему со­провождать ее к принцессе Клевской. Принцесса прилагает все уси­лия, чтобы ни минуты не оставаться наедине с герцогом. Герцог возвращается в Шамбор, где находится король и двор. По­сланец принца прибывает в Шамбор даже раньше его и докладывает принцу, что герцог две ночи подряд провел в саду, а потом был в Ко­ломье вместе с мадам де Меркёр. Принц не в силах вынести обру­шившегося на него несчастья, у него начинается горячка. Узнав об этом, принцесса спешит к мужу. Он встречает ее упреками, ведь он думает, что она провела две ночи с герцогом. Принцесса клянется ему, что у нее и в мыслях не было изменить ему. Принц рад, что его жена достойна того уважения, которое он к ней испытывал, но не может оправиться от удара и через несколько дней умирает. Осознав, что она является виновницей смерти мужа, принцесса Клевская чув- [572] ствует к самой себе и к герцогу Немурскому жгучую ненависть. Она горько оплакивает мужа и весь остаток жизни намерена поступать только так, как было бы приятно ему, если бы он был жив. Памятуя о том, что он высказывал опасение, как бы она после его смерти не вышла замуж за герцога Немурского, она твердо решает никогда этого не делать. Герцог Немурский открывает видаму де Шартру свои чувства к его племяннице и просит помочь ему увидеться с ней. Видам охотно соглашается, ибо герцог кажется ему самым достойным претенден­том на руку принцессы Клевской. Герцог объясняется принцессе в любви и рассказывает, как узнал о ее чувствах к нему, оказавшись свидетелем ее разговора с принцем. Принцесса Клевская не скрывает, что любит герцога, но решительно отказывается выйти за него замуж. Она считает герцога повинным в смерти своего мужа и твердо убеж­дена, что супружество с ним противно ее долгу. Принцесса Клевская уезжает в свои дальние владения, где тяжко хворает. Оправившись от болезни, она переселяется в святую обитель, и ни королеве, ни видаму не удается убедить ее вернуться ко двору. Герцог Немурский отправляется к ней сам, но принцесса отказывает­ся принять его. Часть года она живет в обители, остальное время — в своих владениях, где предается занятиям еще более благочестивым, чем в самых строгих монастырях. «И ее недолгая жизнь останется примером неповторимой добродетели».
2Мольер (Moliere) 1622-1673Школа мужей (L'ecole des maris) - Комедия (1661)Тексту пьесы предшествует авторское посвящение герцогу Орлеан­скому, единственному брату короля. Братья Сганарель и Арист безуспешно пытаются убедить друг друга в необходимости измениться. Сганарель, всегда угрюмый и не­людимый, осуждающий причуды моды, попрекает своего старшего брата за легкомыслие и щегольство: «Вот истинный старик: он ловко нас морочит / И черным париком прикрыть седины хочет!» Появля­ются сестры Леонора и Изабелла в сопровождении служанки Лизетты. Они продолжают обсуждать братьев, не замечая их присутствия. Леонора заверяет Изабеллу, что будет ее поддерживать и защищать от придирок Сганареля. Братья вступают в разговор — Сганарель требует, чтобы Изабелла вернулась домой, а Леонора и Арист пыта­ются уговорить его не мешать девушкам наслаждаться прогулкой. Сганарель возражает, он напоминает о том, что отец девушек перед смертью вверил их попечению братьев, «Предоставляя нам себе их в жены взять / Иль по-иному их судьбой располагать». Поэтому, счи­тает Сганарель, каждый из братьев имеет право поступать с девуш- [505] кой, оказавшейся на его попечении, в соответствии со своими пред­ставлениями о жизни. Арист может баловать Леонору и поощрять ее страсть к нарядам и развлечениям, он же, Сганарель, требует от Иза­беллы затворничества, считая достаточным развлечением для нее по­чинку белья и вязание чулок. В разговор вмешивается служанка Лизетта, возмущенная тем, что Сганарель собирается держать Изабеллу взаперти, как это принято в Турции, и предостерегает неразумного опекуна, что «Грозят опаснос­ти тому, кто нам перечит*. Арист призывает младшего брата оду­маться и поразмышлять над тем, что «школа светская, хороший тон внушая, / Не меньше учит нас, чем книга пребольшая» и что следует быть мужем, но не тираном. Сганарель упорствует и приказывает Изабелле удалиться. Все уходят следом, оставляя Сганареля одного. В это время появляются Валер, влюбленный в Изабеллу, и его слуга Эргаст. Заметив Сганареля, которого Валер называет «аргус мой ужасный, / Жестокий опекун и страж моей прекрасной», они наме­реваются вступить с ним в беседу, но это не сразу удается. Сумев об­ратить на себя внимание Сганареля, Валер не смог добиться желаемого результата сблизиться с соседом, преследуя единственную цель — иметь возможность видеться с Изабеллой. Оставшись наедине со своим слугой, Валер не скрывает огорчения, ведь он ничего не знает о чувствах Изабеллы к нему. Эргаст утешает его, справедливо полагая, что «Супругов и отцов ревнивые печали / Дела любовников обычно облегчали». Валер сетует, что уже пять месяцев не может приблизиться к своей возлюбленной, так как Изабелла не только вза­перти, но и в одиночестве, а это значит, что нет и служанки, которая за щедрую награду могла бы быть посредником между влюбленным молодым человеком и объектом его страсти. Появляются Сганарель и Изабелла, и по их репликам ясно, что они продолжают давно начатый разговор, причем очевидно, что хит­рость Изабеллы удалась — она сумела убедить Сганареля в необходи­мости поговорить с Валером, имя которого девушка, якобы совершенно случайно, где-то слышала. Сганарель, оставшись один, горит желанием немедленно поквитаться с Валером, так как принял слова Изабеллы за чистую монету. Он до такой степени поглощен своими мыслями, что не замечает своей ошибки — стучит в собст­венную дверь, считая, что подошел к дому Валера. Молодой человек начинает оправдываться за свое присутствие в доме Сганареля, но вскоре понимает, что произошло недоразумение. Не замечая, что на­ходится в своем собственном доме, Сганарель, отказавшись от пред- [506] ложенного стула, спешит поговорить с Валером. Он сообщает о том, что намерен жениться на Изабелле, и посему желает, «чтоб ваш не­скромный взгляд ее не волновал». Валер удивлен и хочет узнать, отку­да Сганарель узнал о его чувствах к Изабелле, ведь ему не удалось приблизиться к ней в течение многих месяцев. Молодой человек удивляется еще больше, когда Сганарель сообщает, что узнал обо всем от самой Изабеллы, которая не могла скрыть от любимого человека неучтивость Валера, Удивление Валера убеждает Сганареля в том, что речи Изабеллы правдивы. Валер же, сопровождаемый Эргастом, спе­шит уйти, чтобы Сганарель не понял, что находится в своем собст­венном доме. Появляется Изабелла, и опекун рассказывает ей о том, как проходила беседа с Валером, как молодой человек пытался все от­рицать, но смущенно притих, узнав, что Сганарель действует по по­ручению Изабеллы. Девушка хочет быть уверена в том, что Валер вполне понял ее на­мерения, поэтому прибегает к новой уловке. Она сообщает опекуну, что слуга Валера бросил ей в окно ларец с письмом, она же хочет не­медленно вернуть его назад. При этом Сганарель должен дать понять Валеру, что Изабелла даже не пожелала вскрыть письмо и не знает его содержания. Одураченный Сганарель пребывает в восторге от добродетелей своей воспитанницы, готов в точности исполнить ее по­ручение и отправляется к Валеру, не переставая восхищаться и пре­возносить Изабеллу. Молодой человек, вскрыв письмо, уже не сомневается в располо­жении к нему юной красавицы, готовой соединиться с ним как можно скорее, иначе ненавистный опекун Сганарель сам успеет же­ниться на ней. Появляется Сганарель, и Валер со смирением признается, что понял бесплодность своих мечтаний о счастье с Изабеллой и сохранит свою безответную любовь до гробовой доски. Уверенный в своем тор­жестве, Сганарель в подробностях пересказывает своей воспитаннице разговор с молодым человеком, сам не ведая того, передает Изабелле ответ возлюбленного. Этот рассказ побуждает девушку действовать дальше, и она уговаривает опекуна не доверять словам Валера, кото­рый, по ее словам, намеревается похитить невесту Сганареля. Вновь одураченный опекун отправляется к Валеру и сообщает, что Изабелла открыла ему черные замыслы неучтивого соседа, замыслившего похи­тить чужую невесту. Валер все отрицает, но Сганарель, действуя по указанию своей воспитанницы, готов отвести молодого человека к Изабелле и дать ему возможность убедиться в правдивости своих слов. [507] Изабелла искусно изображает негодование, едва завидев Валера. Сганарель убеждает ее, что оставался лишь один способ избавиться от назойливых ухаживаний — дать возможность Валеру выслушать при­говор из уст предмета своей страсти. Девушка не упускает возмож­ности описать свое положение и выразить пожелания: «Я жду, что милый мне, не медля меры примет / И у немилого надежды все от­нимет». Валер убеждается, что девушка им увлечена и готова стать его женой, а незадачливый опекун так ничего и не понимает. Изабелла продолжает плести свои сети и убеждает Сганареля, что в Валера влюблена ее сестра Леонора. Теперь, когда Валер посрамлен из-за добродетелей Изабеллы и должен уехать, Леонора мечтает о свидании с ним и просит помощи у сестры. Ей хочется, притворясь Изабеллой, встретиться с Валером. Опекун делает вид, что огорчен за своего брата, запирает дом и идет за Изабеллой, считая, что преследу­ет Леонору. Убедившись, что мнимая Леонора вошла к Валеру, он бежит за комиссаром и нотариусом. Он убеждает их, что девушка из хорошей семьи обольщена Валером и сейчас есть возможность соче­тать их честным браком. Сам же спешит за братом Аристом, кото­рый уверен, что Леонора на балу. Сганарель злорадствует и сообща­ет, что этот бал в доме Валера, куда на самом деле отправилась Лео­нора. Оба брата присоединяются к комиссару и нотариусу, при этом выясняется, что Валер уже подписал необходимые документы и необ­ходимо вписать лишь имя дамы. Оба брата подписью подтверждают свое согласие на брак с Валером своей воспитанницы, при этом Арист считает, что речь идет об Изабелле, а Сганарель же — что о Леоноре. Появляется Леонора, и Арист пеняет ей, что она не рассказала ему о своих чувствах к Валеру, так как ее опекун никогда не стеснял ее свободы. Леонора признается, что мечтает лишь о браке с Арис­том и не понимает причин его огорчения. В это время из дома Вале­ра появляются молодожены и представители власти. Изабелла просит у сестры прощения за то, что воспользовалась ее именем, чтобы до­биться исполнения своих желаний. Валер благодарит Сганареля за то, что получил жену из его рук. Арист советует младшему брату с кро­тостью воспринять случившееся, ведь «причиною всего — одни по­ступки ваши; / И в вашей участи всего печальней то, / Что не жалеет вас в такой беде никто».
3Мольер (Moliere) 1622-1673Школа жен (L'ecole des femmes) - Комедия (1662)Пьесу предваряет посвящение Генриетте Английской, супруге брата короля, официального покровителя труппы. Авторское предисловие извещает читателей о том, что ответы осу­дившим пьесу содержатся в «Критике» (имеется в виду комедия в одном действии «Критика «Школы жен»», 1663 г.). Два старинных приятеля — Кризальд и Арнольф — обсуждают намерение последнего жениться. Кризальд напоминает, что Арнольф всегда смеялся над незадачливыми мужьями, уверяя, что рога — удел всякого мужа: «...никто, велик он или мал, / От вашей критики спа­сения не знал». Поэтому любой намек на верность будущей жены Арнольфа вызовет град насмешек. Арнольф уверяет друга, что ему «известно, как рога сажают нам бабенки» и потому «заблаговремен­но я все расчел, мой друг». Наслаждаясь собственным красноречием и проницательностью, Арнольф произносит страстную речь, характе­ризуя непригодность к браку женщин слишком умных, глупых или неумеренных щеголих. Чтобы избежать ошибок других мужчин, он не только выбрал в жены девушку «чтобы ни в знатности породы, ни в именье / Нельзя ей было взять над мужем предпочтенье», но и воспитал ее с самого детства в монастыре, забрав «обузу» у бедной крестьянки. Строгость принесла свои плоды, и его воспитанница столь невинна, что однажды спросила, «точно ли детей родят из уха?» Кризальд слушал так внимательно, что не заметил, как назвал своего давнего знакомца привычным именем — Арнольф, хотя и был предупрежден, что тот принял новое — Ла Суш — по своему помес­тью (игра слов — la Souche — пень, дуралей). Заверив Арнольфа, что впредь не допустит ошибки, Кризальд уходит. Каждый из собе­седников уверен, что другой ведет себя несомненно странно, если не безумно. Арнольф с большим трудом попал в свой дом, так как слуги — Жоржетта и Ален — долго не отпирали, поддались только на угрозы и не слишком почтительно разговаривали с господином, весьма ту­манно объяснив причину своей медлительности. Приходит Агнеса с работой в руках. Ее вид умиляет Арнольфа, так как «любить меня, молиться, прясть и шить» — и есть тот идеал жены, о котором он рассказывал другу. Он обещает Агнесе поговорить через часок о важ­ных вещах и отправляет ее домой. Оставшись один, он продолжает восхищаться своим удачным вы­бором и превосходством невинности над всеми другими женскими [509] добродетелями. Его размышления прерывает молодой человек по имени Орас, сын его давнишнего друга Оранта. Юноша сообщает, что в ближайшее время из Америки приедет Энрик, который вместе с отцом Ораса намеревается осуществить важный план, о котором пока ничего не известно. Орас решается одолжить у старого друга семьи денег, так как он увлекся девушкой, живущей поблизости, и хотел бы «до конца довесть скорее приключенье». При этом он, к ужасу Арнольфа, показал на домик, в котором живет Агнеса, обере­гая которую от дурного влияния, новоявленный Ла Суш поселил от­дельно. Орас без утайки рассказал другу семьи о своих чувствах, вполне взаимных, к прелестной и скромной красавице Агнесе, нахо­дящейся на попечении богатого и недалекого человека с нелепой фа­милией. Арнольф спешит домой, решив про себя, что ни за что не уступит девушку молодому щеголю и сумеет воспользоваться тем, что Орас не знает его нового имени и потому с легкостью доверяет свою сердеч­ную тайну человеку, с которым уже давно не виделся. Поведение слуг становится Арнольфу понятным, и он заставляет Алена и Жоржетту рассказать правду о том, что происходило в доме в его отсутствие. Арнольф в ожидании Агнесы старается взять себя в руки и умерить гнев, вспоминая античных мудрецов. Появившаяся Агнеса не сразу понимает, что же хочет узнать ее опекун, и подробно описывает все свои занятия за последние десять дней: «Я сшила шесть рубах и кол­паки сполна». Арнольф решается спросить прямо — бывал ли без него мужчина в доме и вела ли девушка с ним разговоры? Призна­ние девушки поразило Арнольфа, но он утешил себя тем, что чисто­сердечие Агнесы свидетельствует о ее невинности. И рассказ девушки подтвердил его простоту. Оказывается, занимаясь шитьем на балконе, юная красавица заметила молодого господина, любезно ей поклонив­шегося. Ей пришлось вежливо ответить на учтивость, молодой чело­век поклонился еще раз и так, кланяясь друг другу все ниже, они провели время до самой темноты. На следующий день к Агнесе явилась какая-то старушка с извес­тием о том, что юная прелестница причинила страшное зло — нане­сла глубокую сердечную рану тому молодому человеку, с которым вчера раскланивалась. Девушке пришлось принять молодого кавалера, так как оставить его без помощи она не решилась. Арнольфу хочется узнать все поподробнее, и он просит девушку продолжить рассказ, хотя внутренне содрогается от страха услышать что-нибудь ужасное. Агнеса признается в том, что юноша шептал ей признания в любви, без устали целовал ее руки и даже (тут Арнольф едва не обезумел) [510] взял у нее ленточку. Агнеса призналась, что «что-то сладкое щекочет, задевает, / Сама не знаю что, но сердце так и тает». Арнольф убеж­дает наивную девушку, что все происшедшее — страшный грех. Есть лишь один способ исправить случившееся: «Одним замужеством сни­мается вина». Агнеса счастлива, так как полагает, что речь идет о свадьбе с Орасом. Арнольф же имеет в виду себя в качестве мужа и поэтому заверяет Агнесу, что брак будет заключен «в сей же день». Недоразумение все-таки выясняется, так как Арнольф запрещает Аг­несе видеться с Орасом и велит не впускать в дом ни при каких об­стоятельствах. Более того, он напоминает, что вправе требовать от девушки полного послушания. Далее он предлагает бедняжке ознако­миться с «Правилами супружества, или обязанностями замужней женщины вместе с ее каждодневными упражнениями», так как для «счастья нашего придется вам, мой друг, / И волю обуздать и сокра­тить досуг». Он заставляет девушку читать правила вслух, но на один­надцатом правиле сам не выдерживает монотонности мелочных запретов и отсылает Агнесу изучать их самостоятельно. Появляется Орас, и Арнольф решает выведать у него дальнейшие подробности едва начавшегося приключения. Молодой человек опеча­лен неожиданными осложнениями. Оказывается, сообщает он Ар­нольфу, вернулся опекун, каким-то таинственным образом узнавший о пылкой любви своей подопечной и Ораса. Слуги, которые прежде помогали в их любви, вдруг повели себя грубо и закрыли перед носом обескураженного воздыхателя дверь. Девушка тоже повела себя суро­во, поэтому несчастный юноша понял, что за всем стоит опекун и ру­ководит поступками слуг и, главное, Агнесы. Арнольф с удо­вольствием слушал Ораса, но оказалось, что невинная девушка про­явила себя весьма изобретательной. Она действительно швырнула с балкона камень в своего поклонника, но вместе с камнем и письмо, которое ревнивец Арнольф, наблюдая за девушкой, просто не заме­тил. Но ему приходится принужденно смеяться вместе с Орасом. Еще хуже пришлось ему, когда Орас начинает читать письмо Агнесы и становится ясно, что девушка вполне осознала свое неведение, бес­конечно верит возлюбленному и расставание для нее будет ужасным. Арнольф потрясен до глубины души, узнав, что все его «труды и доброта забыты». Все же он не желает уступить прелестную девушку молодому со­пернику и приглашает нотариуса. Однако его расстроенные чувства не позволяют толком договориться об условиях брачного договора. Он предпочитает еще раз поговорить со слугами, чтобы уберечь себя от неожиданного визита Ораса. Но Арнольфу снова не повезло. Появ- [511] ляется юноша и рассказывает о том, что вновь встретился с Агнесой в ее комнате, и о том, как ему пришлось спрятаться в шкафу, потому что к Агнесе явился ее опекун (Арнольф). Орас опять не смог уви­деть соперника, а лишь слышал его голос, поэтому продолжает счи­тать Арнольфа своим наперсником. Едва молодой человек ушел, появляется Кризальд и вновь пытается убедить своего друга в нера­зумном отношении к браку. Ведь ревность может помешать Арнольфу трезво оценить семейные отношения — иначе «рога уже почти надеты / На тех, кто истово клянется их не знать». Арнольф идет в свой дом и вновь предупреждает слуг получше стеречь Агнесу и не допускать к ней Ораса. Но происходит непредви­денное: слуги так старались исполнить приказание, что убили молодо­го человека и теперь он лежит бездыханный. Арнольф в ужасе от того, что придется объясняться с отцом юноши и своим близким другом Оронтом. Но, снедаемый горькими чувствами, он неожиданно замечает Ораса, который рассказал ему следующее. Он договорился о встрече с Агнесой, но слуги набросились на него и, повалив на землю, начали избивать так, что он лишился чувств. Слуги приняли его за мертвеца и стали причитать, а Агнеса, услышав крики, мгновенно бросилась к своему возлюбленному. Теперь Орасу необходимо оста­вить девушку на время в безопасном месте, и он просит Арнольфа принять Агнесу на свое попечение, пока не удастся уговорить отца юноши согласиться с выбором сына. Обрадованный Арнольф спешит отвести девушку в свой дом, а Орас невольно ему помогает, уговари­вая свою прекрасную подругу следовать за другом своей семьи во из­бежание огласки. Оставшись наедине с Арнольфом, Агнеса узнает своего опекуна, но держится твердо, признавшись не только в любви к Орасу, но и в том, что «я не дитя давно, и для меня — позор, / Что я простушкою слыла до этих пор». Арнольф тщетно пытается убедить Агнесу в своем праве на нее — девушка остается неумолимой, и, пригрозив отправить ее в монастырь, опекун уходит. Он вновь встречается с Орасом, который делится с ним неприятным известием: Энрик, вер­нувшись из Америки с большим состоянием, хочет выдать свою дочь за сына своего друга Оронта. Орас надеется, что Арнольф уговорит отца отказаться от свадьбы и тем самым поможет Орасу соединиться с Агнесой. К ним присоединяются Кризальд, Энрик и Оронт. К удив­лению Ораса, Арнольф не только не выполняет его просьбу, но сове­тует Оронту поскорее женить сына, не считаясь с его желаниями. Орант рад, что Арнольф поддерживает его намерения, но Кризальд обращает внимание на то, что Арнольфа следует называть именем Ла [512] Суш. Только теперь Орас понимает, что его «наперсником» был со­перник. Арнольф приказывает слугам привести Агнесу. Дело прини­мает неожиданный оборот. Кризальд узнает в девушке дочь своей покойной сестры Анжелики от тайного брака с Энриком. Чтобы скрыть рождение девочки, ее от­дали на воспитание в деревню простой крестьянке. Энрик, вынуж­денный искать счастья на чужбине, уехал. А крестьянка, лишившись помощи, отдала девочку на воспитание Арнольфу. Несчастный опе­кун, не в состоянии произнести ни слова, уходит. Орас обещает объяснить всем причину своего отказа жениться на дочери Энрика, и, забыв об Арнольфе, старинные приятели и моло­дые люди входят в дом и «там обсудим все подробно».
4Мольер (Moliere) 1622-1673Тартюф, или Обманщик (Le Tartuffe, ou L'Imposteur) - Комедия (1664-1669)В доме почтенного Оргона по приглашению хозяина обосновался некий г-н Тартюф. Оргон души в нем не чаял, почитая несравненным образцом праведности и мудрости: речи Тартюфа были исключитель­но возвышенны, поучения — благодаря которым Оргон усвоил, что мир являет собой большую помойную яму, и теперь и глазом не моргнул бы, схоронив жену, детей и прочих близких — в высшей мере полезны, набожность вызывала восхищение; а как самозабвенно Тартюф блюл нравственность семейства Оргона... Из всех домочадцев восхищение Оргона новоявленным праведни­ком разделяла, впрочем, лишь его матушка г-жа Пернель. Эльмира, жена Оргона, ее брат Клеант, дети Оргона Дамис и Мариана и даже слуги видели в Тартюфе того, кем он и был на самом деле — лице­мерного святошу, ловко пользующегося заблуждением Оргона в своих немудреных земных интересах: вкусно есть и мягко спать, иметь на­дежную крышу над головой и еще кой-какие блага. Домашним Оргона донельзя опостылели нравоучения Тартюфа, своими заботами о благопристойности он отвадил от дома почти всех друзей. Но стоило только кому-нибудь плохо отозваться об этом рев­нителе благочестия, г-жа Пернель устраивала бурные сцены, а Оргон, тот просто оставался глух к любым речам, не проникнутым, восхище­нием перед Тартюфом. [513] Когда Оргон возвратился из недолгой отлучки и потребовал от служанки Дорины отчета о домашних новостях, весть о недомогании супруги оставила его совершенно равнодушным, тогда как рассказ о том, как Тартюфу случилось объесться за ужином, после чего про­дрыхнуть до полудня, а за завтраком перебрать вина, преисполнила Оргона состраданием к бедняге. Дочь Оргона, Мариана, была влюблена в благородного юношу по имени Валер, а ее брат Дамис — в сестру Валера. На брак Марианы и Валера Оргон вроде бы уже дал согласие, но почему-то все откла­дывал свадьбу. Дамис, обеспокоенный собственной судьбой, — его женитьба на сестре Валера должна была последовать за свадьбой Ма­рианы — попросил Клеанта разузнать у Оргона, в чем причина про­медления. На расспросы Оргон отвечал так уклончиво и невра­зумительно, что Клеант заподозрил, не решил ли тот как-то иначе распорядиться будущим дочери. Каким именно видит Оргон будущее Марианы, стало ясно, когда он сообщил дочери, что совершенства Тартюфа нуждаются в возна­граждении, и таким вознаграждением станет его брак с ней, Марианой. Девушка была ошеломлена, но не смела перечить отцу. За нее пришлось вступиться Дорине: служанка пыталась втолковать Оргону, что выдать Мариану за Тартюфа — нищего, низкого душой урода — значило бы стать предметом насмешек всего города, а кроме того — толкнуть дочь на путь греха, ибо сколь бы добродетельна ни была де­вушка, не наставлять рога такому муженьку, как Тартюф, просто не­возможно. Дорина говорила очень горячо и убедительно, но, несмотря на это, Оргон остался непреклонен в решимости пород­ниться с Тартюфом. Мариана была готова покориться воле отца — так ей велел дочер­ний долг. Покорность, диктуемую природной робостью и почтением к отцу, пыталась преобороть в ней Дорина, и ей почти удалось это сделать, развернув перед Марианой яркие картины уготованного им с Тартюфом супружеского счастья. Но когда Валер спросил Мариану, собирается ли она подчиниться воле Оргона, девушка ответила, что не знает. В порыве отчаяния Валер посоветовал ей поступать так, как велит отец, тогда как сам он найдет себе невесту, которая не станет изменять данному слову; Ма­риана отвечала, что будет этому только рада, и в результате влюблен­ные чуть было не расстались навеки, но тут вовремя подоспела Дорина. Она убедила молодых людей в необходимости бороться за свое счастье. Но только действовать им надо не напрямик, а околь­ными путями, тянуть время, а там уж что-нибудь непременно устро- [514] ится, ведь все — и Эльмира, и Клеант, и Дамис — против абсурдно­го замысла Оргона, Дамис, настроенный даже чересчур решительно, собирался как следует приструнить Тартюфа, чтобы тот и думать забыл о женитьбе на Мариане. Дорина пыталась остудить его пыл, внушить, что хитрос­тью можно добиться большего, нежели угрозами, но до конца убе­дить его в этом ей не удалось. Подозревая, что Тартюф неравнодушен к жене Оргона, Дорина попросила Эльмиру поговорить с ним и узнать, что он сам думает о браке с Марианой. Когда Дорина сказала Тартюфу, что госпожа хочет побеседовать с ним с глазу на глаз, святоша оживился. Поначалу, рас­сыпаясь перед Эльмирой в тяжеловесных комплиментах, он не давал ей и рта раскрыть, когда же та наконец задала вопрос о Мариане, Тартюф стал заверять ее, что сердце его пленено другою. На недоуме­ние Эльмиры — как же так, человек святой жизни и вдруг охвачен плотской страстью? — ее обожатель с горячностью отвечал, что да, он набожен, но в то же время ведь и мужчина, что мол сердце — не кремень... Тут же без обиняков Тартюф предложил Эльмире предать­ся восторгам любви. В ответ Эльмира поинтересовалась, как, по мне­нию Тартюфа, поведет себя ее муж, когда услышит о его гнусных домогательствах. Перепуганный кавалер умолял Эльмиру не губить его, и тогда она предложила сделку: Оргон ничего не узнает, Тартюф же, со своей стороны, постарается, чтобы Мариана как можно скорее пошла под венец с Валером. Все испортил Дамис. Он подслушал разговор и, возмущенный, бросился к отцу. Но, как и следовало ожидать, Оргон поверил не сыну, а Тартюфу, на сей раз превзошедшему самого себя в лицемер­ном самоуничижении. В гневе он велел Дамису убираться с глаз долой и объявил, что сегодня же Тартюф возьмет в жены Мариану. В приданое Оргон отдавал будущему зятю все свое состояние. Клеант в последний раз попытался по-человечески поговорить с Тартюфом и убедить его примириться с Дамисом, отказаться от не­праведно приобретенного имущества и от Марианы — ведь не подо­бает христианину для собственного обогащения использовать ссору отца с сыном, а тем паче обрекать девушку на пожизненное мучение. Но у Тартюфа, знатного ритора, на все имелось оправдание. Мариана умоляла отца не отдавать ее Тартюфу — пусть он заби­рает приданое, а она уж лучше пойдет в монастырь. Но Оргон, кое-чему научившийся у своего любимца, глазом не моргнув, убеждал бедняжку в душеспасительности жизни с мужем, который вызывает лишь омерзение — как-никак, умерщвление плоти только полезно. [515] Наконец не стерпела Эльмира — коль скоро ее муж не верит словам близких, ему стоит воочию удостовериться в низости Тартю­фа. Убежденный, что удостовериться ему предстоит как раз в против­ном — в высоконравственности праведника, — Оргон согласился залезть под стол и оттуда подслушать беседу, которую будут наедине вести Эльмира и Тартюф. Тартюф сразу клюнул на притворные речи Эльмиры о том, что она якобы испытывает к нему сильное чувство, но при этом проявил и известную расчетливость: прежде чем отказаться от женитьбы на Мариане, он хотел получить от ее мачехи, так сказать, осязаемый залог нежных чувств. Что до нарушения заповеди, с которым будет сопряжено вручение этого залога, то, как заверял Эльмиру Тартюф, у него имеются свои способы столковаться с небесами. Услышанного Оргоном из-под стола было достаточно, чтобы нако­нец-то рухнула его слепая вера в святость Тартюфа. Он велел подлецу немедленно убираться прочь, тот пытался было оправдываться, но те­перь это было бесполезно. Тогда Тартюф переменил тон и, перед тем как гордо удалиться, пообещал жестоко поквитаться с Оргоном. Угроза Тартюфа была небезосновательной: во-первых, Оргон уже успел выправить дарственную на свой дом, который с сегодняшнего дня принадлежал Тартюфу; во-вторых, он доверил подлому злодею ларец с бумагами, изобличавшими его родного брата, по политичес­ким причинам вынужденного покинуть страну. Надо было срочно искать какой-то выход. Дамис вызвался поко­лотить Тартюфа и отбить у него желание вредить, но Клеант остано­вил юношу — умом, утверждал он, можно добиться большего, чем кулаками. Домашние Оргона так еще ничего не придумали, когда на пороге дома объявился судебный пристав г-н Лояль. Он принес пред­писание к завтрашнему утру освободить дом г-на Тартюфа. Тут руки зачесались уже не только у Дамиса, но и у Дорины и даже самого Оргона. Как выяснилось, Тартюф не преминул использовать и вторую имевшуюся у него возможность испортить жизнь своему недавнему благодетелю: Валер принес известие о том, что негодяй передал коро­лю ларец с бумагами, и теперь Оргону грозит арест за пособничество мятежнику-брату. Оргон решил бежать пока не поздно, но стражни­ки опередили его: вошедший офицер объявил, что он арестован. Вместе с королевским офицером в дом Оргона пришел и Тартюф. Домашние, в том числе и наконец прозревшая г-жа Пернель, приня­лись дружно стыдить лицемерного злодея, перечисляя все его грехи. Тому это скоро надоело, и он обратился к офицеру с просьбой огра- [516] дить его персону от гнусных нападок, но в ответ, к великому свое­му — и всеобщему — изумлению, услышал, что арестован. Как объяснил офицер, на самом деле он явился не за Оргоном, а для того, чтобы увидеть, как Тартюф доходит до конца в своем бес­стыдстве. Мудрый король, враг лжи и оплот справедливости, с самого начала возымел подозрения относительно личности доносчика и ока­зался как всегда прав — под именем Тартюфа скрывался негодяй и мошенник, на чьем счету великое множество темных дел. Своею властью государь расторг дарственную на дом и простил Оргона за косвенное пособничество мятежному брату. Тартюф был с позором препровожден в тюрьму, Оргону же ниче­го не оставалось, кроме как вознести хвалу мудрости и великодушию монарха, а затем благословить союз Валера и Марианы.
5Мольер (Moliere) 1622-1673Дон Жуан, или Каменный гость (Don Juan, ou le Festin de Pierre) - Комедия (1665)Покинув молодую жену, донью Эльвиру, Дон Жуан устремился в по­гоню за очередной пленившей его красавицей. Его нимало не смуща­ло, что в том городе, куда он прибыл по ее следам и где намеревался похитить ее, за полгода до того им был убит командор — а чего бес­покоиться, если Дон Жуан убил его в честном поединке и был пол­ностью оправдан правосудием. Смущало это обстоятельство его слугу Сганареля, и не только потому, что у покойного здесь оставались род­ственники и друзья — как-то нехорошо возвращаться туда, где тобою если не человеческий, то уж божеский закон точно был по­пран. Впрочем, Дон Жуану никакого дела не было до закона — будь то небесного или земного. Сганарель служил своему господину не за совесть, а за страх, в глубине души считая его мерзейшим из безбожников, ведущим жизнь, подобающую скорее скоту, какой-нибудь эпикурейской сви­нье, нежели доброму христианину. Уже одно то, как скверно он по­ступал с женщинами, достойно было высшей кары. Взять хотя бы ту же донью Эльвиру, которую он похитил из стен обители, заставил на­рушить монашеские обеты, и вскоре бросил, опозоренную. Она зва­лась его женой, но это не значило для Дон Жуана ровным счетом [517] ничего, потому как женился он чуть не раз в месяц — каждый раз нагло насмехаясь над священным таинством. Временами Сганарель находил в себе смелость попрекнуть госпо­дина за неподобающий образ жизни, напомнить о том, что с небом шутки плохи, но на такой случай в запасе у Дон Жуана имелось мно­жество складных тирад о многообразии красоты и решительной не­возможности навсегда связать себя с одним каким-то ее про­явлением, о сладостности стремления к цели и тоске спокойного об­ладания достигнутым. Когда же Дон Жуан не бывал расположен рас­пинаться перед слугой, в ответ на упреки и предостережения он просто грозился прибить его. Донья Эльвира плохо знала своего вероломного мужа и потому поехала вслед за ним, а когда разыскала, потребовала объяснений. Объяснять он ничего ей не стал, а лишь посоветовал возвращаться об­ратно в монастырь. Донья Эльвира не упрекала и не проклинала Дон Жуана, но на прощание предрекла ему неминуемую кару свыше. Красавицу, за которой он устремился в этот раз, Дон Жуан наме­ревался похитить во время морской прогулки, но планам его поме­шал неожиданно налетевший шквал, который опрокинул их со Сганарелем лодку. Хозяина и слугу вытащили из воды крестьяне, про­водившие время на берегу. К пережитой смертельной опасности Дон Жуан отнесся так же легко, как легко относился ко всему в этом мире: едва успев обсох­нуть, он уже обхаживал молоденькую крестьяночку. Потом ему на глаза попалась другая, подружка того самого Пьеро, который спас ему жизнь, и он принялся за нее, осыпая немудреными комплимен­тами, заверяя в честности и серьезности своих намерений, обещая непременно жениться. Даже когда обе пассии оказались перед ним одновременно, Дон Жуан сумел повести дело так, что и та и другая остались довольны. Сганарель пытался улучить момент и открыть простушкам всю правду о своем хозяине, но правда их, похоже, не слишком интересовала. За таким времяпрепровождением и застал нашего героя знако­мый разбойник, который предупредил его, что двенадцать всадников рыщут по округе в поисках Дон Жуана. Силы были слишком нерав­ные и Дон Жуан решил пойти на хитрость: предложил Сганарелю поменяться платьем, чем отнюдь не вызвал у слуги восторга. Дон Жуан со Сганарелем все-таки переоделись, но не так, как сначала предложил господин: он сам теперь был одет крестьянином, а слуга — доктором. Новый наряд дал Сганарелю повод поразглагольствовать о достоинствах различных докторов и прописываемых ими [518] снадобий, а потом исподволь перейти к вопросам веры. Тут Дон Жуан лаконично сформулировал свое кредо, поразив даже видавшего сиды Сганареля: единственное, во что можно верить, изрек он, это то, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь. В лесу хозяину со слугой попался нищий, обещавший всю жизнь молить за них Бога, если они подадут ему хоть медный грош. Дон Жуан предложил ему золотой луидор, но при условии, что нищий из­менит своим правилам и побогохульствует. Нищий наотрез отказался. Несмотря на это Дон Жуан дал ему монету и тут же со шпагой наго­ло бросился выручать незнакомца, на которого напали трое разбой­ников. Вдвоем они быстро расправились с нападавшими. Из завязавшей­ся беседы Дон Жуан узнал, что перед ним брат доньи Эльвиры, дон Карлос. В лесу он отстал от своего брата, дона Алонсо, вместе с кото­рым они повсюду разыскивали Дон Жуана, чтобы отомстить ему за поруганную честь сестры. Дон Карлос Дон Жуана в лицо не знал, но зато его облик был хорошо знаком дону Алонсо. Дон Алонсо скоро подъехал со своей небольшой свитой и хотел было сразу покончить с обидчиком, но дон Карлос испросил у брата отсрочки расправы — в качестве благодарности за спасение от разбойников. Продолжив свой путь по лесной дороге, господин со слугой вдруг завидели великолепное мраморное здание, при ближайшем рассмот­рении оказавшееся гробницей убитого Дон Жуаном командора. Гроб­ницу украшала статуя поразительной работы. В насмешку над памятью покойного Дон Жуан велел Сганарелю спросить статую ко­мандора, не желает ли тот отужинать сегодня у него в гостях. Пере­силив робость, Сганарель задал этот дерзкий вопрос, и статуя утвердительно кивнула в ответ. Дон Жуан не верил в чудеса, но, когда он сам повторил приглашение, статуя кивнула и ему. Вечер этого дня Дон Жуан проводил у себя в апартаментах. Сга­нарель пребывал под сильным впечатлением от общения с каменным изваянием и все пытался втолковать хозяину, что это чудо наверняка явлено в предостережение ему, что пора бы и одуматься... Дон Жуан попросил слугу заткнуться. Весь вечер Дон Жуана донимали разные посетители, которые будто бы сговорились не дать ему спокойно поужинать. Сначала за­явился поставщик (ему Дон Жуан много задолжал), но, прибегнув к грубой лести, он сделал так, что торговец скоро удалился — несолоно хлебавши, однако чрезвычайно довольный тем, что такой важный гос­подин принимал его, как друга. [519] Следующим был старый дон Луис, отец Дон Жуана, доведенный до крайности отчаяния беспутством сына. Он снова, в который долж­но быть раз, повел речь о славе предков, пятнаемой недостойными поступками потомка, о дворянских добродетелях, чем только нагнал на Дон Жуана скуку и укрепил в убежденности, что отцам хорошо бы помирать пораньше, вместо того чтобы всю жизнь досаждать сы­новьям. Едва затворилась дверь за доном Луисом, как слуги доложили, что Дон Жуана желает видеть какая-то дама под вуалью. Это была донья Эльвира. Она твердо решила удалиться от мира и в последний раз пришла к нему, движимая любовью, чтобы умолять ради всего свято­го переменить свою жизнь, ибо ей было открыто, что грехи Дон Жуана истощили запас небесного милосердия, что, быть может, у него остался всего только один день на то, чтобы раскаяться и отвра­тить от себя ужасную кару. Слова доньи Эльвиры заставили Сганареля расплакаться, у Дон Жуана же она благодаря непривычному обличью вызвала лишь вполне конкретное желание. Когда Дон Жуан и Сганарель уселись наконец за ужин, явился тот единственный гость, который был сегодня зван, — статуя командора. Хозяин не сробел и спокойно отужинал с каменным гостем. уходя, командор пригласил Дон Жуана назавтра нанести ответный визит. Тот принял приглашение. На следующий день старый дон Луис был счастлив как никогда: сначала до него дошло известие, что его сын решил исправиться и по­рвать с порочным прошлым, а затем он встретил самого Дон Жуана, и тот подтвердил, что да, он раскаялся и отныне начинает новую жизнь. Слова хозяина бальзамом пролились на душу Сганареля, но, едва только старик удалился, Дон Жуан объяснил слуге, что все его раская­ние и исправление — не более чем уловка. Лицемерие и притворст­во — модный порок, легко сходящий за добродетель, и потому грех ему не предаться. В том, насколько лицемерие полезно в жизни, Сганарель убедился очень скоро — когда им с хозяином встретился дон Карлос и грозно спросил, намерен ли Дон Жуан прилюдно назвать донью Эльвиру своею женой. Ссылаясь на волю неба, открывшуюся ему теперь, когда он встал на путь праведности, притворщик утверждал, что ради спасения своей и ее души им не следует возобновлять брачный союз. Дон Карлос выслушал его и даже отпустил с миром, оставив, впро­чем, за собой право как-нибудь в честном поединке добиться оконча­тельной ясности в этом вопросе. [520] Недолго, однако, пришлось Дон Жуану безнаказанно богохульст­вовать, ссылаясь на якобы бывший ему глас свыше. Небо действи­тельно явило ему знамение — призрака в образе женщины под вуалью, который грозно изрек, что Дон Жуану осталось одно мгнове­ние на то, чтобы воззвать к небесному милосердию. Дон Жуан и на сей раз не убоялся и заносчиво заявил, что он не привык к такому обращению. Тут призрак преобразился в фигуру Времени с косою в руке, а затем пропал. Когда перед Дон Жуаном предстала статуя командора и протяну­ла ему руку для пожатия, он смело протянул свою. Ощутив пожатье каменной десницы и услышав от статуи слова о страшной смерти, ожидающей того, кто отверг небесное милосердие, Дон Жуан почув­ствовал, что его сжигает незримый пламень. Земля разверзлась и по­глотила его, а из того места, где он исчез, вырвались языки пламени. Смерть Дон Жуана очень многим была на руку, кроме, пожалуй, многострадального Сганареля — кто ему теперь заплатит его жалова­нье?
6Мольер (Moliere) 1622-1673Мизантроп (Le Misanthrope) - Комедия (1666)Своим нравом, убеждениями и поступками Альцест не переставал удивлять близких ему людей, и вот теперь даже старого своего друга Филинта он отказывался считать другом — за то, что тот чересчур ра­душно беседовал с человеком, имя которого мог потом лишь с боль­шим трудом припомнить. С точки зрения Альцеста, тем самым его бывший друг продемонстрировал низкое лицемерие, несовместимое с подлинным душевным достоинством. В ответ на возражение Филин­та, что, мол, живя в обществе, человек несвободен от требуемых нра­вами и обычаем приличий, Альцест решительно заклеймил богопротивную гнусность светской лжи и притворства. Нет, настаи­вал Альцест, всегда и при любых обстоятельствах следует говорить людям правду в лицо, никогда не опускаясь до лести. Верность своим убеждениям Альцест не только вслух деклариро­вал, но и доказывал на деле. Так он, к примеру, наотрез отказался улещивать судью, от которого зависел исход важной для него тяжбы, а в дом своей возлюбленной Селимены, где его и застал Филинт, Аль­цест пришел именно с тем, чтобы вдохновленными любовью нелице- [521] приятными речами очистить ее душу от накипи греха — свойствен­ных духу времени легкомыслия, кокетства и привычки позлословить; и пусть такие речи будут неприятны Селимене... Разговор друзей был прерван молодым человеком по имени Оронт. Он тоже, как и Альцест, питал нежные чувства к очарователь­ной кокетке и теперь желал представить на суд Альцеста с Филинтом новый посвященный ей сонет. Выслушав произведение, Филинт на­градил его изящными, ни к чему не обязывающими похвалами, чем необычайно потрафил сочинителю. Альцест же говорил искренне, то есть в пух и прах разнес плод поэтического вдохновения Оронта, и искренностью своею, как и следовало ожидать, нажил себе смертель­ного врага. Селимена не привыкла к тому, чтобы воздыхатели — а у нее их имелось немало — добивались свидания лишь для того, чтобы ворчать и ругаться. А как раз так повел себя Альцест. Наиболее горячо обли­чал он ветреность Селимены, то, что в той или иной мере она дарит благосклонностью всех вьющихся вокруг нее кавалеров. Девушка воз­ражала, что не в ее силах перестать привлекать поклонников — она и так для этого ничего не делает, все происходит само собой. С дру­гой стороны, не гнать же их всех с порога, тем более что принимать знаки внимания приятно, а иной раз — когда они исходят от людей, имеющих вес и влияние — и полезно. Только Альцест, говорила Се­лимена, любим ею по-настоящему, и для него гораздо лучше, что она равно приветлива со всеми прочими, а не выделяет из их числа кого-то одного и не дает этим оснований для ревности. Но и такой довод не убедил Альцеста в преимуществах невинной ветрености. Когда Селимене доложили о двух визитерах — придворных щего­лях маркизе Акаете и маркизе Клитандре, — Альцесту стало против­но и он ушел; вернее, преодолев себя, остался. Беседа Селимены с маркизами развивалась ровно так, как того ожидал Альцест — хозяй­ка и гости со вкусом перемывали косточки светским знакомым, при­чем в каждом находили что-нибудь достойное осмеяния: один глуп, другой хвастлив и тщеславен, с третьим никто не стал бы поддержи­вать знакомства, кабы не редкостные таланты его повара. Острый язычок Селимены заслужил бурные похвалы маркизов, и это переполнило чашу терпения Альцеста, до той поры не раскрывав­шего рта Он от души заклеймил и злословие собеседников, и вред­ную лесть, с помощью которой поклонники потакали слабостям девушки. Альцест решил было не оставлять Селимену наедине с Акастом и [522] Клитандром, но исполнить это намерение ему помешал жандарм, явившийся с предписанием немедленно доставить Альцеста в управ­ление. Филинт уговорил его подчиниться — он полагал, что все дело в ссоре между Альцестом и Оронтом из-за сонета. Наверное, в жан­дармском управлении задумали их примирить. Блестящие придворные кавалеры Акает и Клитандр привыкли к легким успехам в сердечных делах. Среди поклонников Селимены они решительно не находили никого, кто мог бы составить им хоть какую-то конкуренцию, и посему заключили между собой такое со­глашение: кто из двоих представит более веское доказательство благо­склонности красавицы, за тем и останется поле боя; другой не станет ему мешать. Тем временем с визитом к Селимене заявилась Арсиноя, считав­шаяся, в принципе, ее подругой. Селимена была убеждена, что скромность и добродетель Арсиноя проповедовала лишь поневоле — постольку, поскольку собственные ее жалкие прелести не могли ни­кого подвигнуть на нарушение границ этих самых скромности и добродетели. Впрочем, встретила гостью Селимена вполне любезно. Арсиноя не успела войти, как тут же — сославшись на то, что го­ворить об этом велит ей долг дружбы — завела речь о молве, окру­жающей имя Селимены. Сама она, ну разумеется, ни секунды не верила досужим домыслам, но тем не менее настоятельно советовала Селимене изменить привычки, дающие таковым почву. В ответ Сели­мена — коль скоро подруги непременно должны говорить в глаза любую правду — сообщила Арсиное, что болтают о ней самой: на­божная в церкви, Арсиноя бьет слуг и не платит им денег; стремится завесить наготу на холсте, но норовит, представился бы случай, пома­нить своею. И совет для Арсинои у Селимены был готов: следить сна­чала за собой, а уж потом за ближними. Слово за слово, спор подруг уже почти перерос в перебранку, когда, как нельзя более кстати, воз­вратился Альцест. Селимена удалилась, оставив Альцеста наедине с Арсиноей, давно уже втайне неравнодушной к нему. Желая быть приятной собеседни­ку, Арсиноя заговорила о том, как легко Альцест располагает к себе людей; пользуясь этим счастливым даром, полагала она, он мог бы преуспеть при дворе. Крайне недовольный, Альцест отвечал, что при­дворная карьера хороша для кого угодно, но только не для него — человека с мятежной душой, смелого и питающего отвращение к ли­цемерию и притворству. Арсиноя спешно сменила тему и принялась порочить в глазах Альцеста Селимену, якобы подло изменяющую ему, но тот не хотел [523] верить голословным обвинениям. Тогда Арсиноя пообещала, что Альцест вскоре получит верное доказательство коварства возлюбленной. В чем Арсиноя действительно была права, это в том, что Альцест, несмотря на свои странности, обладал даром располагать к себе людей. Так, глубокую душевную склонность к нему питала кузина Селимены, Элианта, которую в Альцесте подкупало редкое в прочих прямодушие и благородное геройство. Она даже призналась Филинту, что с радостью стала бы женою Альцеста, когда бы тот не был горячо влюблен в другую. Филинт между тем искренне недоумевал, как его друг мог воспы­лать чувством к вертихвостке Селимене и не предпочесть ей образец всяческих достоинств — Элианту. Союз Альцеста с Элиантой порадо­вал бы Филинта, но если бы Альцест все же сочетался браком с Селименой, он сам с огромным удовольствием предложил бы Элианте свое сердце и руку. Признание в любви не дал довершить Филинту Альцест, ворвав­шийся в комнату, весь пылая гневом и возмущением. Ему только что попало в руки письмо Селимены, полностью изобличавшее ее невер­ность и коварство. Адресовано письмо было, по словам передавшего его Альцесту лица, рифмоплету Оронту, с которым он едва только успел примириться при посредничестве властей. Альцест решил на­всегда порвать с Селименой, а вдобавок еще и весьма неожиданным образом отомстить ей — взять в жены Элианту. Пусть коварная видит, какого счастья лишила себя! Элианта советовала Альцесту попытаться примириться с возлюб­ленной, но тот, завидя Селимену, обрушил на нее град горьких по­преков и обидных обвинений. Селимена не считала письмо пре­досудительным, так как, по ее словам, адресатом была женщина, но когда девушке надоело заверять Альцеста в своей любви и слышать в ответ только грубости, она объявила, что, если ему так угодно, писала она и вправду к Оронту, очаровавшему ее своими бесчисленными до­стоинствами. Бурному объяснению положило конец появление перепуганного слуги Альцеста, Дюбуа. То и дело сбиваясь от волнения, Дюбуа рас­сказал, что судья — тот самый, которого его хозяин не захотел уле­щивать, полагаясь на неподкупность правосудия, — вынес крайне неблагоприятное решение по тяжбе Альцеста, и поэтому теперь им обоим, во избежание крупных неприятностей, надо как можно ско­рее покинуть город. Как ни уговаривал его Филинт, Альцест наотрез отказался пода­вать жалобу и оспаривать заведомо несправедливый приговор, кото- [524] рый, на его взгляд, только лишний раз подтвердил, что в обществе безраздельно царят бесчестие, ложь и разврат. От этого общества он удалится, а за свои обманом отобранные деньги получит неоспоримое право на всех углах кричать о злой неправде, правящей на земле. Теперь у Альцеста оставалось только одно дело: подождать Сели­мену, чтобы сообщить о скорой перемене в своей судьбе; если девуш­ка по-настоящему его любит, она согласится разделить ее с ним, если же нет — скатертью дорога. Но окончательного решения требовал у Селимены не один Аль­цест — этим же донимал ее Оронт. В душе она уже сделала выбор, однако ей претили публичные признания, обыкновенно чреватые громкими обидами. Положение девушки еще более усугубляли Акает с Клитандром, которые также желали получить от нее некоторые разъяснения. У них в руках было письмо Селимены к Арсиное — письмом, как прежде Альцеста, снабдила маркизов сама ревнивая адресатка, — содержавшее остроумные и весьма злые портреты искате­лей ее сердца. За прочтением вслух этого письма последовала шумная сцена, после которой Акает, Клитандр, Оронт и Арсиноя, обиженные и уяз­вленные, спешно раскланялись. Оставшийся Альцест в последний раз обратил на Селимену все свое красноречие, призывая вместе с ним отправиться куда-нибудь в глушь, прочь от пороков света. Но такая самоотверженность была не по силам юному созданию, избалованно­му всеобщим поклонением — одиночество ведь так страшно в двад­цать лет. Пожелав Филинту с Элиантой большого счастья и любви, Альцест распрощался с ними, ибо ему теперь предстояло идти искать по свету уголок, где ничто не мешало бы человеку быть всегда до конца чест­ным.
7Мольер (Moliere) 1622-1673Скупой (L'Avare) - Комедия (1668)Элиза, дочь Гарпагона, и юноша Валер полюбили друг друга уже давно, и произошло это при весьма романтических обстоятельст­вах — Валер спас девушку из бурных морских волн, когда корабль, на котором оба они плыли, потерпел крушение. Чувство Валера было так сильно, что он поселился в Париже и поступил дворецким к отцу [525] Элизы. Молодые люди мечтали пожениться, но на пути к осуществле­нию их мечты стояло почти непреодолимое препятствие — невероят­ная скаредность отца Элизы, который едва ли согласился бы отдать дочь за Валера, не имевшего за душой ни гроша. Валер, однако, не падал духом и делал все, чтобы завоевать расположение Гарпагона, хотя для этого ему и приходилось изо дня в день ломать комедию, потворствуя слабостям и неприятным причудам скупца. Брата Элизы, Клеанта, заботила та же проблема, что и ее: он был без ума влюблен в поселившуюся недавно по соседству девушку по имени Мариана, но поскольку она была бедна, Клеант опасался, что Гарпагон никогда не позволит ему взять Мариану в жены. Деньги являлись для Гарпагона самым главным в жизни, причем безграничная скупость его сочеталась еще и со столь же безграничной подозрительностью — всех на свете, от слуг до собственных детей, он подозревал в стремлении ограбить его, лишить любезных сердцу со­кровищ. В тот день, когда разворачивались описываемые нами собы­тия, Гарпагон был более мнителен, чем когда-либо: еще бы, ведь накануне ему вернули долг в десять тысяч экю. Не доверяя сундукам, он сложил все эти деньги в шкатулку, которую потом закопал в саду, и теперь дрожал, как бы кто не пронюхал о его кладе. Собравшись с духом, Элиза с Клеантом все же завели с отцом разговор о браке, и тот, к их удивлению, с готовностью поддержал его; более того, Гарпагон принялся расхваливать Мариану: всем-то она хороша, разве что вот бесприданница, но это ничего... Короче, он решил жениться на ней. Эти слова совершенно ошарашили брата с сестрой. Клеанту так просто стало дурно. Но это еще было не все: Элизу Гарпагон вознамерился выдать замуж за степенного, благоразумного и состоятельного г-на Ансельма; лет ему было от силы пятьдесят, да к тому же он согласился взять в жены Элизу — подумать только! — совсем без приданого. Элиза ока­залась покрепче брата и решительно заявила отцу, что она скорее руки на себя наложит, чем пойдет за старика. Клеант постоянно нуждался в деньгах — того, что давал ему ску­пердяй отец, не хватало даже на приличное платье — и в один пре­красный день решился прибегнуть к услугам ростовщика. Маклер Симон нашел для него заимодавца, имя которого держалось в секре­те. Тот, правда, ссужал деньги не под принятые пять процентов, а под грабительские двадцать пять, да к тому же из требуемых пятнад­цати тысяч франков только двенадцать готов был дать наличными, в счет остальных навязывая какой-то ненужный скарб, но выбирать Клеанту не приходилось, и он пошел на такие условия. [526] Заимодавцем выступал родной папаша Клеанта. Гарпагон охотно согласился иметь дело с неизвестным ему молодым повесой, так как, по словам Симона, тот в самое ближайшее время ожидал кончины своего богатого отца. Когда наконец Гарпагон с Клеантом сошлись в качестве деловых партнеров, возмущению как одного, так и другого не было предела: отец гневно клеймил сына за то, что тот постыдно залезает в долги, а сын отца — за не менее постыдное и предосуди­тельное ростовщичество. Прогнав с глаз долой Клеанта, Гарпагон был готов принять дожи­давшуюся его Фрозину, посредницу в сердечных делах, или, попросту говоря, сваху. С порога Фрозина принялась рассыпаться в компли­ментах пожилому жениху: в свои шестьдесят Гарпагон и выглядит лучше иных двадцатилетних, и проживет он до ста лет, и еще похо­ронит детей и внуков (последняя мысль пришлась ему особенно по сердцу). Не обошла она похвалами и невесту: красавица Мариана хоть и бесприданница, но так скромна и непритязательна, что содер­жать ее — только деньги экономить; и к юношам ее не потянет, так как она терпеть их не может — ей подавай не моложе шестидесяти, да так чтоб в очках и при бороде. Гарпагон был чрезвычайно доволен, но, как ни старалась Фрозина, ей — как и предсказывал слуга Клеанта, Лафлеш, — не удалось вы­манить у него ни гроша. Впрочем, сваха не отчаивалась: не с этого, так с другого конца она свои денежки получит. В доме Гарпагона готовилось нечто прежде невиданное — званый ужин; на него были приглашены жених Элизы г-н Ансельм и Мариа­на. Гарпагон и тут сохранил верность себе, строго велев слугам не дай Бог не ввести его в расходы, а повару (кучеру по совместительству) Жаку приготовить ужин повкуснее да подешевле. Всем указаниям хо­зяина относительно экономии усердно вторил дворецкий Валер, таким образом пытавшийся снискать расположение отца возлюблен­ной. Искренне преданному Жаку было противно слушать, как бессо­вестно Валер подлизывался к Гарпагону. Дав волю языку, Жак честно рассказал хозяину, как весь город прохаживается насчет его невероят­ной скаредности, за что был побит сначала Гарпагоном, а потом и усердствующим дворецким. Побои от хозяина он принял безропотно, Валеру же обещал как-нибудь отплатить. Как было договорено, Мариана в сопровождении Фрозины нане­сла Гарпагону и его семейству дневной визит. Девушка была в ужасе от женитьбы, на которую ее толкала мать; Фрозина пыталась утешить ее тем, что в отличие от молодых людей Гарпагон богат, да и в бли­жайшие три месяца непременно помрет. Только в доме Гарпагона Мариана узнала, что Клеант, на чьи чувства она отвечала взаимнос- [527] тью, — сын ее старого уродливого жениха. Но и в присутствии Гар­пагона, не отличавшегося большой сообразительностью, молодые люди ухитрились побеседовать как бы наедине — Клеант делал вид, что говорит от имени отца, а Мариана отвечала своему возлюбленно­му, тогда как Гарпагон пребывал в уверенности, что слова ее обраще­ны к нему самому. Увидав, что уловка удалась, и от этого осмелев, Клеант, опять же от имени Гарпагона, подарил Мариане перстень с бриллиантом, сняв его прямо с папашиной руки. Тот был вне себя от ужаса, но потребовать подарок обратно не посмел. Когда Гарпагон ненадолго удалился по спешному (денежному) делу, Клеант, Мариана и Элиза повели беседу о своих сердечных делах. Присутствовавшая тут же Фрозина поняла, в каком нелегком положении оказались молодые люди, и от души пожалела их. Убедив молодежь не отчаиваться и не уступать прихотям Гарпагона, она по­обещала что-нибудь придумать. Скоро возвратясь, Гарпагон застал сына целующим руку будущей мачехи и забеспокоился, нет ли тут какого подвоха. Он принялся рас­спрашивать Клеанта, как тому пришлась будущая мачеха, и Клеант, желая рассеять подозрения отца, отвечал, что при ближайшем рас­смотрении она оказалась не столь хороша, как на первый взгляд: на­ружность, мол, у нее посредственная, обращение жеманное, ум самый заурядный. Здесь настал черед Гарпагона прибегнуть к хитрос­ти: жаль, сказал он, что Мариана не приглянулась Клеанту — ведь он только что передумал жениться и решил уступить свою невесту сыну. Клеант попался на отцовскую уловку и раскрыл ему, что на самом деле давно влюблен в Мариану; это-то и надо было знать Гарпагону. Между отцом и сыном началась ожесточенная перепалка, не за­кончившаяся рукоприкладством только благодаря вмешательству вер­ного Жака. Он выступил посредником между отцом и сыном, превратно передавая одному слова другого, и так добился примире­ния, впрочем недолгого, так как, едва стоило ему уйти, соперники разобрались что к чему. Новая вспышка ссоры привела к тому, что Гарпагон отрекся от сына, лишил его наследства, проклял и велел убираться прочь. Пока Клеант не слишком успешно боролся за свое счастье, его слуга Лафлеш не терял даром времени — он нашел в саду шкатулку с деньгами Гарпагона и выкрал ее. Обнаружив пропажу, скупец едва не лишился рассудка; в чудовищной краже он подозревал всех без ис­ключения, чуть ли даже не самого себя. Гарпагон так и заявил полицейскому комиссару: кражу мог совершить любой из его домашних, любой из жителей города, любой чело­век вообще, так что допрашивать надо всех подряд. Первым под руку [528] следствию подвернулся Жак, которому тем самым неожиданно пред­ставился случай отомстить подхалиму-дворецкому за побои: он пока­зал, что видел у Валера в руках заветную Гарпагонову шкатулку. Когда Валера приперли к стенке обвинением в похищении самого дорогого, что было у Гарпагона, он, полагая, что речь, без сомнения, идет об Элизе, признал свою вину. Но при этом Валер горячо настаи­вал на том, что поступок его простителен, так как совершил он его из самых честных побуждений. Потрясенный наглостью молодого че­ловека, утверждавшего, что деньги, видите ли, можно украсть из чест­ных побуждений, Гарпагон тем не менее упорно продолжал считать, что Валер сознался именно в краже денег — его нимало не смущали слова о непоколебимой добродетельности шкатулки, о любви к ней Валера... Пелена спала с его глаз, только когда Валер сказал, что нака­нуне они с Элизой подписали брачный контракт. Гарпагон еще продолжал бушевать, когда к нему в дом явился приглашенный на ужин г-н Ансельм. Лишь несколько реплик потре­бовалось для того, чтобы вдруг открылось, что Валер и Мариана — брат и сестра, дети знатного неаполитанца дона Томазо, ныне про­живающего в Париже под именем г-на Ансельма, Дело в том, что шестнадцатью годами ранее дон Томазо вынужден был с семьей бе­жать из родного города; их корабль попал в бурю и утонул. Отец, сын, мать с дочерью — все жили долгие годы с уверенностью, что прочие члены семьи погибли в море: г-н Ансельм на старости лет даже решил обзавестись новой семьей. Но теперь все встало на свои места. Гарпагон позволил наконец Элизе выйти за Валера, а Клеанту взять в жену Мариану, при условии, что ему возвратят драгоценную шкатулку, а г-н Ансельм возьмет на себя расходы по обеим свадьбам, справит Гарпагону новое платье и заплатит комиссару за составление оказавшегося ненужным протокола.
8Мольер (Moliere) 1622-1673Мещанин во дворянстве (Le Bourgeois Gentilhomme) - Комедия (1670)Казалось бы, чего еще нужно почтенному буржуа г-ну Журдену? Деньги, семья, здоровье — все, что только можно пожелать, у него есть. Так ведь нет, вздумалось Журдену стать аристократом, уподо­биться знатным господам. Мания его причиняла массу неудобств и [529] волнений домочадцам, зато была на руку сонму портных, парикмахе­ров и учителей, суливших посредством своего искусства сделать из Журдена блестящего знатного кавалера. Вот и теперь двое учите­лей — танцев и музыки — вместе со своими учениками дожидались появления хозяина дома. Журден пригласил их с тем, чтобы они ве­селым и изысканным представлением украсили обед, который он уст­раивал в честь одной титулованной особы. Представ перед музыкантом и танцором, Журден первым делом предложил им оценить свой экзотический халат — такой, по словам его портного, по утрам носит вся знать — и новые ливреи своих ла­кеев. От оценки вкуса Журдена, по всей очевидности, непосредствен­но зависел размер будущего гонорара знатоков, посему отзывы были восторженными. Халат, впрочем, стал причиной некоторой заминки, поскольку Журден долго не мог решить, как ему сподручнее слушать музыку — в нем или без него. Выслушав же серенаду, он счел ее пресноватой и в свою очередь исполнил бойкую уличную песенку, за которую снова удостоился похвал и приглашения помимо прочих наук заняться также музыкой с танцами. Принять это приглашение Журдена убе­дили заверения учителей в том, что каждый знатный господин непре­менно обучается и музыке, и танцам. К грядущему приему учителем музыки был подготовлен пасто­ральный диалог. Журдену он в общем-то понравился: раз уж нельзя обойтись без этих вечных пастушков и пастушек — ладно, пусть себе поют. Представленный учителем танцев и его учениками балет при­шелся Журдену совсем по душе. Окрыленные успехом у нанимателя, учителя решили ковать желе­зо, пока горячо: музыкант посоветовал Журдену обязательно устраи­вать еженедельные домашние концерты, как это делается, по его словам, во всех аристократических домах; учитель танцев тут же при­нялся обучать его изысканнейшему из танцев — менуэту. Упражнения в изящных телодвижениях прервал учитель фехтова­ния, преподаватель науки наук — умения наносить удары, а самому таковых не получать. Учитель танцев и его коллега-музыкант дружно не согласились с заявлением фехтовальщика о безусловном приорите­те умения драться над их освященными веками искусствами. Народ подобрался увлекающийся, слово за слово — и пару минут спустя между тремя педагогами завязалась потасовка. Когда пришел учитель философии, Журден обрадовался — кому как не философу вразумлять дерущихся. Тот охотно взялся за дело примирения: помянул Сенеку, предостерег противников от гнева, [530] унижающего человеческое достоинство, посоветовал заняться филосо­фией, этой первейшей из наук... Тут он переборщил. Его стали бить наравне с прочими. Потрепанный, но все же избежавший увечий учитель философии в конце концов смог приступить к уроку. Поскольку Журден отказался заниматься как логикой — слова там уж больно заковыристые, — так и этикой — к чему ему наука умерять страсти, если все равно, коль уж разойдется, ничто его не остановит, — ученый муж стал по­свящать его в тайны правописания. Практикуясь в произношении гласных звуков, Журден радовался, как ребенок, но когда первые восторги миновали, он раскрыл учите­лю философии большой секрет: он, Журден, влюблен в некую велико­светскую даму, и ему требуется написать этой даме записочку. Философу это было пара пустяков — в прозе, в стихах ли... Однако Журден попросил его обойтись без этих самых прозы и стихов. Знал ли почтенный буржуа, что тут его ожидало одно из самых ошеломи­тельных в жизни открытий — оказывается, когда он кричал служан­ке: «Николь, подай туфли и ночной колпак», из уст его, подумать только, исходила чистейшая проза! Впрочем, и в области словесности Журден был все ж таки не лыком шит — как ни старался учитель философии, ему не удалось улучшить сочиненный Журденом текст: «Прекрасная маркиза! Ваши прекрасные глаза сулят мне смерть от любви». Философу пришлось удалиться, когда Журдену доложили о порт­ном. Тот принес новый костюм, сшитый, естественно, по последней придворной моде. Подмастерья портного, танцуя, внесли обнову и, не прерывая танца, облачили в нее Журдена. При этом весьма по­страдал его кошелек: подмастерья не скупились на лестные «ваша ми­лость», «ваше сиятельство» и даже «светлость», а чрезвычайно тронутый Журден — на чаевые. В новом костюме Журден вознамерился прогуляться по улицам Парижа, но супруга решительно воспротивилась этому его намере­нию — и без того над Журденом смеется полгорода Вообще, по ее мнению, ему пора уже было одуматься и оставить свои придуркова­тые причуды: к чему, спрашивается, Журдену фехтование, если он не намерен никого убивать? зачем учиться танцам, когда ноги и без того вот-вот откажут? Возражая бессмысленным доводам женщины, Журден попытался впечатлить ее со служанкой плодами своей учености, но без особого успеха: Николь преспокойно произносила звук «у», даже не подозре­вая, что при этом она вытягивает губы и сближает верхнюю челюсть [531] с нижней, а рапирой она запросто нанесла Журдену несколько уко­лов, которые он не отразил, поскольку непросвещенная служанка ко­лола не по правилам. Во всех глупостях, которым предавался ее муж, г-жа Журден ви­нила знатных господ, с недавних пор начавших водить с ним дружбу. Для придворных франтов Журден был обычной дойной коровой, он же, в свою очередь, пребывал в уверенности, что дружба с ними дает ему значительные — как их там — пре-ро-га-тивы. Одним из таких великосветских друзей Журдена был граф До-рант. Едва войдя в гостиную, этот аристократ уделил несколько изыс­канных комплиментов новому костюму, а затем бегло упомянул о том, что нынче утром он говорил о Журдене в королевской опочи­вальне. Подготовив таким манером почву, граф напомнил, что он должен своему другу пятнадцать тысяч восемьсот ливров, так что тому прямой резон одолжить ему еще две тысячи двести — для ров­ного счета. В благодарность за этот и последующие заемы Дорант взял на себя роль посредника в сердечных делах между Журденом и предметом его поклонения — маркизой Дорименой, ради которой и затевался обед с представлением. Г-жа Журден, чтобы не мешалась, в этот день была отправлена на обед к своей сестре. О замысле супруга она ничего не знала, сама же была озабочена устройством судьбы своей дочери: Люсиль вроде бы отвечала взаимностью на нежные чувства юноши по имени Клеонт, который в качестве зятя весьма подходил г-же Журден. По ее про­сьбе Николь, заинтересованная в женитьбе молодой госпожи, так как сама она собиралась замуж за слугу Клеонта, Ковьеля, привела юношу. Г-жа Журден тут же отправила его к мужу просить руки до­чери. Однако первому и, по сути, единственному требованию Журдена к соискателю руки Люсиль Клеонт не отвечал — он не был дворяни­ном, тогда как отец желал сделать дочь в худшем случае маркизой, а то и герцогиней. Получив решительный отказ, Клеонт приуныл, но Ковьель полагал, что еще не все потеряно. Верный слуга задумал сыг­рать с Журденом одну шутку, благо у него имелись друзья-актеры, и соответствующие костюмы были под рукой. Тем временем доложили о прибытии графа Доранта и маркизы Доримены. Граф привел даму на обед отнюдь не из желания сделать приятное хозяину дома: он сам давно ухаживал за вдовой маркизой, но не имел возможности видеться с нею ни у нее, ни у себя — это могло бы скомпрометировать Доримену. К тому же все безумные траты Журдена на подарки и разнообразные развлечения для нее он [532] ловко приписывал себе, чем в коне концов покорил-таки женское сердце. Изрядно позабавив благородных гостей вычурным неуклюжим по­клоном и такой же приветственной речью, Журден пригласил их за роскошный стол. Маркиза не без удовольствия поглощала изысканные яства под ак­компанемент экзотических комплиментов чудаковатого буржуа, когда все благолепие неожиданно было нарушено появлением разгневанной г-жи Журден. Теперь она поняла, зачем ее хотели спровадить на обед к сестре — чтобы муженек мог спокойно спускать денежки с посто­ронними женщинами. Журден с Дорантом принялись заверять ее, -что обед в честь маркизы дает граф и он же за все платит, но завере­ния их ни в коей мере не умерили пыл оскорбленной супруги. После мужа г-жа Журден взялась за гостью, которой должно было бы быть стыдно вносить разлад в честное семейство. Смущенная и обиженная маркиза встала из-за стола и покинула хозяев; следом за ней удалился Дорант. Только знатные господа ушли, как было доложено о новом посе­тителе. Им оказался переодетый Ковьель, представившийся другом отца г-на Журдена, Покойный батюшка хозяина дома был, по его словам, не купцом, как то все кругом твердили, а самым что ни на есть настоящим дворянином. Расчет Ковьеля оправдался: после такого заявления он мог рассказывать все что угодно, не опасаясь, что Журден усомнится в правдивости его речей. Козьель поведал Журдену, что в Париж прибыл его хороший при­ятель, сын турецкого султана, без ума влюбленный в его, Журдена, дочь. Сын султана хочет просить руки Люсиль, а чтобы тесть был до­стоин новой родни, он решил посвятить его в мамамуши, по-наше­му — паладины. Журден был в восторге. Сына турецкого султана представлял переодетый Клеонт. Он изъ­яснялся на жуткой тарабарщине, которую Ковьель якобы переводил на французский. С главным турком прибыли положенные муфтии и дервиши, от души повеселившиеся во время церемонии посвящения: ока вышла очень колоритной, с турецкими музыкой, песнями и пляс­ками, а также с ритуальным избиением посвящаемого палками. Доранту, посвященному в замысел Ковьеля, удалось наконец уго­ворить Дорименту вернуться, соблазнив возможностью насладиться забавным зрелищем, а потом еще и отменным балетом. Граф и мар­киза с самым серьезным видом поздравили Журдена с присвоением ему высокого титула, тому же не терпелось поскорее вручить свою дочь сыну турецкого султана. [533] Люсиль сначала ни в какую не желала идти за шута-турка, но, как только признала в нем переодетого Клеонта, сразу согласилась, делая вид, что покорно исполняет дочерний долг. Г-жа Журден, в свою оче­редь, сурово заявила, что турецкому пугалу не видать ее дочери, как собственных ушей. Но стоило Ковьелю шепнуть ей на ухо пару слов, и мамаша сменила гнев на милость. Журден торжественно соединил руки юноши и девушки, давая родительское благословение на их брак, а затем послали за нотариу­сом. Услугами этого же нотариуса решила воспользоваться и другая пара — Дорант с Дорименой. В ожидании представителя закона все присутствующие славно провели время, наслаждаясь балетом, постав­ленным учителем танцев.
9Мольер (Moliere) 1622-1673Плутни Скапена (Les Fourberies de Scapin) - Комедия ( 1671)По опыту собственной своей молодости хорошо зная, что за сыновья­ми нужен глаз да глаз, Аргант и Жеронт, когда покидали Неаполь по торговым делам, поручили попечение о чадах слугам: Октав, сын Ар­ганта, был оставлен под присмотром Сильвестра, а отпрыск Жеронта Леандр — пройдохи Скапена. Однако в роли наставников и над­смотрщиков слуги не больно усердствовали, так что молодые люди были вольны использовать время родительской отлучки всецело по своему усмотрению. Леандр тут же завел роман с хорошенькой цыганкой Зербинеттой, с которой и проводил все дни. Как-то раз Октав провожал Ле­андра, и по дороге к тому месту, где жила цыганка, друзья услышали, что из одного дома раздаются плач и стенания. Ради любопытства они заглянули вовнутрь и увидели умершую старушку, над которой проливала слезы молоденькая девушка. Леандр счел, что она весьма недурна собой, Октав же влюбился в нее без памяти. С того дня он только и думал что о Гиацинте — так звали девушку — и всеми си­лами добивался от нее взаимности, но та была скромна, да к тому же, как говорили, происходила из благородной семьи. Так что в его распоряжении оставалось единственное средство назвать Гиацинту своею — жениться на ней. Так он и поступил. После женитьбы прошло только три дня, когда из письма родст­венника Октав узнал страшную для него весть: Аргант с Жеронтом [534] не сегодня завтра возвращаются, причем отец имеет твердое намере­ние женить Октава на дочери Жеронта, которую никто в глаза не видел, поскольку до сих пор она жила с матерью в Таренте. Октав отнюдь не хотел расставаться с молодой женой, да и Гиацинта умоля­ла его не покидать ее. Пообещав ей все уладить с отцом, Октав тем не менее понятия не имел, как это сделать. Одна мысль о гневе, ко­торый обрушит на него отец при встрече, повергала его в ужас. Но недаром слуга Леандра Скапен слыл редкостным пройдохой и плутом. Он охотно взялся помочь горю Октава — для него это было проще простого. Когда Аргант набросился на Сильвестра с бранью за то, что по его недосмотру Октав женился незнамо на ком и без от­цовского ведома, Скапен, встряв в разговор, спас слугу от господского гнева, а потом выдал Арганту историю о том, как родственники Гиа­цинты застали с ней его бедного сына и насильно женили. Аргант хотел уже было бежать к нотариусу расторгать брак, но Скапен оста­новил его: во-первых, ради спасения своей и отцовой чести, Октав не должен признавать, что женился не по доброй воле; во-вторых, он и не станет признавать этого, так как вполне счастлив в браке. Аргант был вне себя. Он пожалел, что Октав единственный его отпрыск — не лишись он много лет назад малютки-дочери, она могла бы унаследовать все отцовское состояние. Но и не лишенному пока наследства Октаву решительно не хватало денег, его преследова­ли кредиторы. Скапен обещал помочь ему и в этом затруднении, и вытрясти из Арганта пару сотен пистолей. Жеронт, когда узнал о женитьбе Октава, обиделся на Арганта за то, что тот не сдержал слова женить сына на его дочери. Он стал по­прекать Арганта плохим воспитанием Октава, Аргант же в полеми­ческом запале взял да заявил, что Леандр мог сделать нечто похуже того, что сотворил Октав; при этом он сослался на Скапена, Понят­но, что встреча Жеронта с сыном после этого оказалась малоприят­ной для Леандра. Леандр, хотя отец и не обвинил его ни в чем конкретном, поже­лал рассчитаться с предателем Скапеном. Под страхом жестоких по­боев Скапен в чем только не сознался: и бочонок хозяйского вина распил с приятелем, свалив потом на служанку, и часики, посланные Леандром в подарок Зербинетте, прикарманил, и самого хозяина побил как-то ночью, прикинувшись оборотнем, чтобы тому неповад­но было гонять слуг ночами по пустячным поручениям. Но доноси­тельства за ним никогда не числилось. От продолжения расправы Скапена спас человек, сообщивший Леандру, что цыгане уезжают из города и увозят с собой Зербинет- [535] ту — если Леандр через два часа не внесет за нее пятьсот экю выку­па, он никогда ее больше не увидит. Таких денег у молодого человека не было, и он обратился за помощью все к тому же Скапену. Слуга для приличия поотпирался, но потом согласился помочь, тем более что извлечь деньги из недалекого Жеронта было даже легче, чем из не уступавшего ему в скупости Арганта. Для Арганта Скапен подготовил целое представление. Он расска­зал ему, что побывал у брата Гиацинты — отъявленного головореза и лихого рубаки — и уломал за определенную сумму согласиться на расторжение брака. Аргант оживился, но, когда Скапен сказал, что нужно-то всего-навсего двести пистолей, заявил, что уж лучше станет добиваться развода через суд. Тогда Скапен пустился в описание пре­лестей судебной волокиты, которая, между прочим, тоже стоит тяжу­щемуся денег; Аргант стоял на своем. Но тут появился переодетый головорезом Сильвестр и, рассыпая страшные проклятия, потребовал у Скапена показать ему подлеца и негодяя Арганта, который хочет подать на него в суд, чтобы добиться развода Октава с его сестрой. Он бросился было со шпагой на Арган­та, но Скапен убедил мнимого головореза, что это — не Аргант, а его злейший враг. Сильвестр тем не менее продолжал яростно размахи­вать шпагой, демонстрируя, как он расправится с отцом Октава. Ар­гант, глядя на него, решил наконец, что дешевле будет расстаться с двумя сотнями пистолей. Чтобы выманить деньги у Жеронта, Скапен придумал такую исто­рию: в гавани турецкий купец заманил Леандра на свою галеру — якобы желая показать тому разные диковины, — а потом отчалил и потребовал за юношу выкуп в пятьсот экю; в противном случае он намеревался продать Леандра в рабство алжирцам. Поверить-то Жеронт сразу поверил, но уж больно ему жалко было денег. Сначала он сказал, что заявит в полицию — и это на турка в море! — потом предложил Скапену пойти в заложники вместо Леандра, но в конце концов все-таки расстался с кошельком. Октав с Леандром были на верху счастья, получив от Скапена ро­дительские деньги, на которые один мог выкупить у цыган возлюб­ленную, а другой — по-человечески зажить с молодою женой. Скапен же еще был намерен посчитаться с Жеронтом, оговорившим его перед Леандром. Леандр с Октавом порешили, что, пока все не уладится, Зербинетте и Гиацинте лучше находиться вместе под присмотром верных слуг. Девушки сразу сдружились, только вот не сошлись в том, чье положе­ние труднее: Гиацинты, у которой хотели отобрать любимого мужа, [536] или Зербинетты, которая, в отличие от подруги, не могла надеяться когда-либо узнать, кто были ее родители. Чтобы девушки не слишком унывали, Скапен развлек их рассказом о том, как он обманом ото­брал деньги у отцов Октава и Леандра. Подруг рассказ Скапена пове­селил, ему же самому едва было потом не вышел боком. Между тем Скапен улучил время отомстить Жеронту за клевету. Он до смерти напугал Жеронта рассказом о брате Гиацинты, кото­рый поклялся расправиться с ним за то, что он якобы намерен через суд добиться развода Октава, а потом женить юношу на своей доче­ри; солдаты из роты этого самого брата, по словам Скапена, уже перекрыли все подступы к дому Жеронта. Убедившись, что рассказ оказал на Жеронта ожидаемое воздействие, Скапен предложил свою помощь — он засунет хозяина в мешок и так пронесет его мимо за­сады. Жеронт живо согласился. Стоило ему залезть в мешок, как Скапен, разговаривая на два го­лоса, разыграл диалог с солдатом-гасконцем, горящим ненавистью к Жеронту; слуга защищал господина, за что был якобы жестоко побит — на самом деле он только причитал, а сам от души молотил палкой мешок. Когда мнимая опасность миновала и побитый Же­ронт высунулся наружу, Скапен принялся жаловаться, что большая часть ударов пришлась все ж таки на его бедную спину. Тот же номер Скапен выкинул, когда к ним с Жеронтом будто бы подошел другой солдат, но на третий — Скапен как раз принялся разыгрывать появление целого отряда — Жеронт чуть-чуть высунулся из мешка и все понял. Скапен насилу спасся, а тут как назло по улице шла Зербинетта, которая никак не могла успокоиться — такую смешную историю рассказал ей Скапен. В лицо она Жеронта не знала и охотно поделилась с ним историей о том, как молодец-слуга надул двух жадных стариков. Аргант с Жеронтом жаловались друг другу на Скапена, когда вдруг Жеронта окликнула какая-то женщина — это оказалась старая кормилица его дочери. Она рассказала Жеронту, что его вторая жена — существование которой он скрывал — уже давно перебра­лась с дочерью из Таренто в Неаполь и здесь умерла. Оставшись без всяких средств и не зная, как разыскать Жеронта, кормилица выдала Гиацинту замуж за юношу Октава, за что теперь просила прощения. Сразу вслед за Гиацинтой отца обрела и Зербинетта: цыгане, кото­рым Леандр относил за нее выкуп, рассказали, что похитили ее четы­рехлетней у благородных родителей; они также дали юноше браслет, с помощью которого родные могли опознать Зербинетту. Одного взгляда на этот браслет было достаточно Арганту, чтобы увериться в [537] том, что Зербинетта — его дочь. Все были несказанно рады, и только плута-Скапена ожидала жестокая расправа. Но тут прибежал приятель Скапена с вестью о несчастном случае: бедняга Скапен шел мимо стройки и ему на голову упал молоток, пробив насквозь череп. Когда перевязанного Скапена внесли, он усердно корчил из себя умирающего и молил Арганта с Жеронтом перед смертью простить все причиненное им зло. Его, разумеется, простили. Однако едва всех позвали к столу, Скапен передумал поми­рать и присоединился к праздничной трапезе.
10Мольер (Moliere) 1622-1673Мнимый больной (Le Malade Imaginaire) - Комедия (1673)После долгих подсчетов и проверок записей Арган понял наконец, отчего в последнее время так ухудшилось его самочувствие: как выяс­нилось, в этом месяце он принял восемь видов лекарств и сделал две­надцать промывательных впрыскиваний, тогда как в прошлом месяце было целых двенадцать видов лекарств и двадцать клистиров. Это об­стоятельство он решил непременно поставить на вид пользовавшему его доктору Пургону. Так ведь и умереть недолго. Домашние Аргана по-разному относились к его одержимости соб­ственным здоровьем: вторая жена, Белина, во всем потакала докто­рам в убеждении, что их снадобья скорее всяких болезней сведут муженька в могилу; дочь, Анжелика, может быть, и не одобряла от­цовской мании, но, как то предписывал ей дочерний долг и почтение к родителю, скромно помалкивала; зато служанка Туанета вконец распоясалась — поносила докторов и нахально отказывалась изучать содержимое хозяйского ночного горшка на предмет изошедшей под действием лекарств желчи. Та же Туанета была единственной, кому Анжелика открылась в охватившем ее чувстве к юноше Клеанту. С ним она виделась всего один раз — в театре, но и за это краткое свидание молодой человек успел очаровать девушку. Мало того, что Клеант был весьма хорош собой, он еще и оградил Анжелику, не будучи тогда знакомым с нею, от грубости непочтительного кавалера. Каково же было изумление Анжелики, когда отец заговорил с ней о женитьбе — с первых его слов она решила, что к ней посватался Клеант. Но Арган скоро разочаровал дочь: он имел в виду отнюдь не [538] Клеанта, а гораздо более подходящего, с его точки зрения, жениха — племянника доктора Пургона и сына его шурина, доктора Диафуаруса, Тому Диафуаруса, который сам был без пяти минут доктор. В Диафуарусе-младшем как в зяте он видел кучу достоинств: во-первых, в семье будет свой врач, что избавит от расходов на докторов; во-вто­рых, Тома — единственный наследник и своего отца, и дяди Пурго­на. Анжелика, хоть и была в ужасе, из скромности не произнесла ни слова, зато все, что следует, Арган выслушал от Туанеты. Но служанка только понапрасну сотрясала воздух — Арган твердо стоял на своем. Неугоден брак Анжелики был и Белине, но на то у нее имелись свои соображения: она не желала делиться наследством Аргана с пад­черицей и потому всеми силами старалась спровадить ее в монас­тырь. Так что свою судьбу Анжелика полностью доверила Туанете, которая с готовностью согласилась помогать девушке. Первым делом ей предстояло известить Клеанта о том, что Анжелику сватают за другого. Посланцем она избрала давно и безнадежно влюбленного в нее старого ростовщика Полишинеля. Шествие опьяненного любовью Полишинеля по улице, приведшее к забавному инциденту с полицией, составило содержание первой интермедии с песнями и танцами. Клеант не заставил себя ждать и скоро явился в дом Аргана, но не как влюбленный юноша, желающий просить руки Анжелики, а в роли временного учителя пения — настоящий учитель Анжелики, друг Клеанта, будто бы вынужден был срочно уехать в деревню. Арган согласился на замену, но настоял, чтобы занятия проходили только в его присутствии. Не успел, однако, начаться урок, как Аргану доложили о приходе Диафуаруса-отца и Диафуаруса-сына, Будущий зять произвел большое впечатление на хозяина дома многоученой приветственной речью. Затем, правда, он принял Анжелику за супругу Аргана и заговорил с нею как с будущей тещей, но, когда недоразумение прояснилось, Тома Диафуарус сделал ей предложение в выражениях, восхитивших благодарных слушателей — здесь была и статуя Мемнона с ее гармо­ническими звуками, и гелиотропы, и алтарь прелестей... В подарок невесте Тома преподнес свой трактат против последователей вредной теории кровообращения, а в качестве первого совместного развлече­ния пригласил Анжелику на днях посетить вскрытие женского трупа. Вполне удовлетворенный достоинствами жениха, Арган пожелал, чтобы и дочь его показала себя. Присутствие учителя пения пришлось тут как нельзя более кстати, и отец велел Анжелике спеть что-нибудь [539] для развлечения общества. Клеант протянул ей ноты и сказал, что у него как раз есть набросок новой оперы — так, пустячная импрови­зация. Обращаясь как бы ко всем, а на самом деле только к возлюб­ленной, он в буколическом ключе — подменив себя пастушком, а ее пастушкой и поместив обоих в соответствующий антураж — пере­сказал краткую историю их с Анжеликой любви, якобы служившую сюжетом сочинения. Оканчивался этот рассказ появлением пастушка в доме пастушки, где он заставал недостойного соперника, которому благоволил ее отец; теперь или никогда, несмотря на присутствие отца, влюбленные должны были объясниться. Клеант и Анжелика за­пели и в трогательных импровизированных куплетах признались друг другу в любви и поклялись в верности до гроба. Влюбленные пели дуэтом, пока Арган не почувствовал, что проис­ходит что-то неприличное, хотя, что именно, он и не понял. Велев им остановиться, он сразу перешел к делу — предложил Анжелике по­дать руку Томе Диафуарусу и назвать его своим мужем, однако Ан­желика, до того не смевшая перечить отцу, отказалась наотрез. Почтенные Диафуарусы ни с чем удалились, попытавшись и при пло­хой игре сохранить хорошую профессиональную мину. Арган и без того был вне себя, а тут еще Белина застала в комна­те Анжелики Клеанта, который при виде ее обратился в бегство. Так что, когда к нему явился его брат Беральд и завел разговор о том, что у него на примете есть хороший жених для дочки, Арган ни о чем таком и слышать не хотел. Но Беральд припас для брата лекарство от чрезмерной мрачности — представление труппы цыган, которое должно было подействовать уж не хуже Пургоновых клистиров. Пляски цыган и их песни о любви, молодости, весне и радости жизни явили собой вторую интермедию, развлекающую зрителей в перерыве между действиями. В беседе с Арганом Беральд пытался апеллировать к разуму брата, но безуспешно: тот был тверд в уверенности, что зятем его должен стать только врач, и никто кроме, а за кого хочет замуж Анжели­ка — дело десятое. Но неужели, недоумевал Беральд, Арган при своем железном здоровье всю жизнь собирается возиться с доктора­ми и аптекарями? В отменной крепости здоровья Аргана сомнений, по мнению Беральда, быть не могло хотя бы потому, что все море принимаемых им снадобий до сих пор не уморило его. Разговор постепенно перешел на тему медицины, как таковой, и самого ее права на существование. Беральд утверждал, что все врачи — хотя они в большинстве своем люди хорошо образованные в области гуманитарных наук, владеющие латынью и греческим — [540] либо шарлатаны, ловко опустошающие кошельки доверчивых боль­ных, либо ремесленники, наивно верящие в заклинания шарлатанов, но тоже извлекающие из этого выгоду. Устройство человеческого ор­ганизма столь тонко, сложно и полно тайн, свято охраняемых приро­дой, что проникнуть в него невозможно. Только сама природа способна победить болезнь, при условии, конечно, что ей не помеша­ют доктора. Как ни бился Беральд, брат его насмерть стоял на своем. Послед­ним известным Беральду средством одолеть слепую веру в докторов было как-нибудь сводить Аргана на одну из комедий Мольера, в ко­торых так здорово достается представителям медицинской лженауки. Но Арган о Мольере слышать не хотел и предрекал ему, брошенному врачами на произвол судьбы, страшную кончину. Сия высоконаучная полемика была прервана появлением аптекаря Флерана с клистиром, собственноручно и с любовью приготовленным доктором Пургоном по всем правилам науки. Несмотря на протесты Аргана, аптекарь был изгнан Беральдом прочь. уходя, он обещал по­жаловаться самому Пургону и обещание свое сдержал — спустя не­много времени после его ухода к Аргану ворвался оскорбленный до глубины души доктор Пургон. Многое он повидал в этой жизни, но чтобы так цинично отвергали его клистир... Пургон объявил, что не желает отныне иметь никаких дел с Арганом, который без его попе­чения, несомненно, через несколько дней придет в состояние полной неизлечимости, а еще через несколько — отдаст концы от брадипепсии, апепсии, диспепсии, лиентерии и т. д. Стоило, однако, одному доктору навсегда распрощаться с Арга­ном, как у его порога объявился другой, правда подозрительно похо­жий на служанку Туанету. Он с ходу отрекомендовался непре­взойденным странствующим лекарем, которого отнюдь не интересу­ют банальные случаи, — ему подавай хорошую водяночку, плевритик с воспалением легких, на худой конец чуму. Такой знаменитый боль­ной, как Арган, просто не мог не привлечь его внимания. Новый доктор мигом признал Пургона шарлатаном, сделал прямо противо­положные Пургоновым предписания и с тем удалился. На этом медицинская тема была исчерпана, и между братьями возобновился разговор о замужестве Анжелики. За доктора или в мо­настырь — третьего не дано, настаивал Арган. Мысль об определении дочери в монастырь, совершенно очевидно с недобрым умыслом, на­вязывала мужу Белина, но Арган отказывался верить в то, что у нее, самого близкого ему человека, может появиться какой-то недобрый умысел. Тогда Туанета предложила устроить небольшой розыгрыш, 541 который должен был выявить истинное лицо Белины. Арган согласил­ся и притворился мертвым. Белина неприлично обрадовалась кончине мужа — теперь-то на­конец она могла распоряжаться всеми его деньгами! Анжелика же, а вслед а ней и Клеант, увидав Аргана мертвым, искренне убивались и даже хотели отказаться от мысли о женитьбе. Воскреснув — к ужасу Белины и радости Анжелики с Клеантом, — Арган дал согласие на брак дочери... но с условием, что Клеант выучится на доктора. Беральд, однако, высказал более здравую идею: почему бы на док­тора не выучиться самому Аргану. А что до того, что в его возрасте знания навряд ли полезут в голову — это пустяки, никаких знаний и не требуется. Стоит надеть докторскую мантию и шапочку, как за­просто начнешь рассуждать о болезнях, и притом — по-латыни. По счастливой случайности поблизости оказались знакомые Беральду актеры, которые и исполнили последнюю интермедию — шу­товскую, сдобренную танцами и музыкой, церемонию посвящения в доктора.
стр. 1 из 1
 1  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л    М    Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.com © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира