Словари :: Хрестоматия русской литературы 20 век

#АвторПроизведениеОписание
1Ольга Дмитриевна Форш 1873-1961Сумасшедший корабль - Роман (1930)В доме этом елисаветинских времен и чуть ли не Бирона жили писа­тели, художники, музыканты. Впрочем, жили здесь и совслужащие, и портные, и рабочие, и бывшая прислуга... Так было и позже, а не только в пограничные с нэпом и первые нэповские годы. Быт упростился до первозданности, и жизнь приобрела фантасти­ческие очертания. Обитателям уже казалось, что дом этот вовсе не дом, а куда-то несущийся корабль. Чуть теплые печки-буржуйки, перегородки, делящие когда-то без­вкусно-роскошные залы на клетушки, — все свидетельствовало, что обычных будней уже нет, что отошли в прошлое принятые нормы взаимоотношений, изменилась привычная иерархия ценностей. Однако как на краю вулкана пышно разрастаются виноградники, так цвели здесь люди своим лучшим цветом. Все были героями, твор­цами. Создавались новые формы общественности, целые школы, пи­сались книги. В быту из ломберного сукна рождались сапоги, из мебельных чехлов — блузы, сушеная морковь превращалась в чай, а вобла — в обед из двух блюд. Итак, это было место, где на каждом шагу элементарное, расхо­жее соседствовало с элитарным. Утром, проходя мимо умывальников, человек мог быть остановлен окриком: «Эй, послушайте... Поговорим о Логосе». Это кричал чистивший зубы Акович (А. Л. Волынский), удивительный эрудит, готовый полемизировать и с представителем старой интеллигенции, и с бывшей челядью, рассевшейся на кухне вокруг еще теплой плиты. Первые любили Аковича за сложность его внутреннего мира, вторые — за «простоту», доступность: «Хоть он и еврей, но, как апостолы, русский». фейерверком мысли взрывался шумный и щедрый в растрате творческих сил Жуканец (В. Б. Шкловский), в чьей голове — хоро­шего объема — зародился «китайский метод» в литературоведении (формальный метод), абсолютизировавший «прием». И автору, и пи­сательнице Доливе, и «педагогу-бытовику» Сохатому (все трое — разные ипостаси О. Д. Форш) была близка жизненная установка Жуканца, занятого лепкой нового человека, хотя каждый видел этот путь по-своему. Автор стремился к посильному «взрыванию пограничных столбов времени». Долива была убеждена, что, если не обогащать че­ловека внутренне, он утечет сквозь пальцы, не состоится как органи­зованная личность и втайне будет зависеть от зверя в себе. Сохатый «преподавал творчество» начинающим писателям, считавшим, что, прочитав и «разобрав» десяток шедевров, одиннадцатый они напишут сами. Он предлагал работать, задавал упражнения вроде задания опи­сать памятник Петра пятью строчками, увидев его, скажем, глазами друга или подруги, живущей в Китае. Лишь один курсант уложился в этот объем: «...В Китае ... девочки не имею, а в загс... иду с Саней из Красного треугольника. Как памятник она отлично видала, то разма­зывать нечего...» Сохатому, правда, обещано место где-то и чем-то заведующего. Панна Ванда, одна из сестер-владелиц кафе «Варшавянка», лишь под этот вексель отпускает «педагогу-бытовику» авансы в виде улыбок и туманных слов, рождающих смутные надежды. Но сестры в одноча­сье пропали, и автор встретил их годы спустя в Италии занятыми чем-то вроде известнейшей и древнейшей профессии. Жуканец утешал друга: согласно его «схеме нового человека», ин­дивидуум будет вовсе лишен остатка личных начал и, свободный, вспыхнет всеми возможностями своего интеллекта. Он водил его на поэтический вечер Гаэтана, оказавшийся последним. «С ним кончи­лась любовь... Эта страница закрыта с ним навсегда». Поникший Со­хатый продолжал свои изыскания в сфере «быта и сказа», в одном из клубов Ленина читал русскую литературу за полфунта хлеба и одну конфету, летя на Сумасшедшем корабле в неизвестное будущее, иног­да радуясь счастью видеть и слышать его удивительную команду и пассажиров.Инопланетный Гастролер (А. Белый) со своим «Романом итогов»; Микула, почти гениальный поэт из тех же истоков, что и Распутин; Еруслан (М. Горький), защищавший перед «нами» «их», а перед «ними» «нас» — это из «старых». И поэтесса Элан (Н. П. Павлович), утверждавшая, что она «пос­ледняя снежная маска»; ученица Рериха художница Котихина; всеоб­щий любимец, импровизатор-конферансье и организатор разного рода розыгрышей, капустников Геня Чорн (Евг. Шварц) — из «новых». Юноша фавн, которого звали просто Вовой (Л. Лунц), чей могучий разбег остановила только ранняя смерть, не успевшая, прав­да, помешать ему выбросить стяг, под которым собралась удивительно даровитая молодежь: «брат алеут» (Вс. Иванов) — творец пряной и душистой прозы; Копильский (М. Слонимский), в комнате-пенале которого родился братский союз поэтов и писателей, веривших, что «искусство реально, как сама жизнь»; поэт, оказавшийся родоначаль­ником новой лиричности (Ник. Тихонов); женщина поэт (не поэтес­са, не сестра, а полноправный брат — 3. Полонская) — все они своим творчеством связали воедино две эпохи, не предавая искусство. Еруслан очень внимательно относился к этим молодым, ценил и под­держивал их. Ведь через него самого осуществлялась связь прошлой культуры с культурой грядущей. Он пришел как рабочий и интелли­гент, и встреча их в его лице произошла без взаимного истребления. Сумасшедший корабль завершил свое плавание почти через два года после кронштадтских событий, сделав для русской литературы, может быть, больше, чем какое-нибудь специально созданное творчес­кое объединение писателей и поэтов.
2Осип Эмильевич Мандельштам 1891-1938Четвертая проза - Эссе (1929-1938)Одни люди пытаются спасти других от расстрела. Но действуют они при этом по-разному. Мудрая расчетливость одесского ньютона-мате­матика, с которой подошел к делу Веньямин Федорович, отличается от бестолковой хлопотливости Исая Бенедиктовича. Исай Бенедикто­вич ведет себя так, словно расстрел — заразная и прилипчивая бо­лезнь, и поэтому его тоже могут расстрелять. Он все время помнит, что в Петербурге у него осталась жена. Хлопоча, обращаясь к влия­тельным людям, Исай Бенедиктович словно делает себе прививку от расстрела. Животный страх управляет людьми, строчит доносы, бьет по ле­жачим, требует казни для пленников. Люди требуют убийства за обвес на рынке, случайную подпись, припрятанную рожь. фонтаном брызжет черная лошадиная кровь эпохи. Автор жил некоторое время в здании Цекубу (Центральной ко­миссии улучшения быта ученых). Тамошняя прислуга ненавидела его за то, что он не профессор. Приезжающие в Цекубу люди принимали его за своего и советовались, в какую республику лучше сбежать из Харькова и Воронежа. Когда автор наконец покинул здание Цекубу, его шуба лежала поперек пролетки, как у человека, покидающего больницу или тюрьму. В словесном ремесле автор ценит только «дикое мясо, сумасшед­ший нарост», а произведения мировой литературы делит на разре­шенные и написанные без разрешения. «Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух». Писателям, пишущим разрешенные вещи, следовало бы запретить иметь детей. Ведь дети должны будут досказать главнейшее за своих отцов, отцы же запроданы рябому черту на три поколения вперед. У автора нет ни рукописей, ни записных книжек, ни даже почер­ка: он единственный в России работает с голосу, а не пишет как «гус­топсовая сволочь». Он чувствует себя китайцем, которого никто не понимает. Умер его покровитель, нарком Мравьян-Муравьян, «наив­ный и любопытный, как священник из турецкой деревни». И никог­да уже не ездить в Эривань, взяв с собой мужество в желтой соломенной корзине и стариковскую палку — еврейский посох. В московские псиные ночи автор не устает твердить прекрасный русский стих: «...не расстреливал несчастных по темницам...» «Вот символ веры, вот подлинный канон настоящего писателя, смертельно­го врага литературы». Глядя на разрешенного большевиками литературоведа Митьку Бла­гого, молочного вегетарианца из Дома Герцена, который сторожит в специальном музее веревку удавленника Сережи Есенина, автор дума­ет: «Чем была матушка филология и чем стала... Была вся кровь, вся непримиримость, а стала псякрев, стала всетерпимость...» Список убийц русских поэтов пополняется. На лбу у этих людей видна каинова печать литературных убийц — как, например, у Горнфельда, назвавшего свою книгу «Муки слова»... С Горнфельдом автор познакомился в те времена, когда еще не было идеологии и некому было жаловаться, если тебя кто обидит. В двадцать девятом советском году Горнфельд пошел жаловаться на автора в «Вечернюю Красную Газету». Автор приходит жаловаться в приемную Николая Ивановича, где на пороге власти сиделкой сидит испуганная и жалостливая белочка-секретарша, охраняя носителя власти как тяжелобольного. Он хочет судиться за свою честь. Но обращаться можно разве что к Александру Ивановичу Герцену... Писательство в том виде, как оно сложилось в Европе и особенно в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым гордится автор. Его кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщи­ны писательского племени, которому власть отводит места в желтых кварталах, как проституткам. «Ибо литература везде и всюду выполняет одно назначение: помогает начальникам держать в повиновении солдат и помогает судьям чинить расправу над обреченными». Автор готов нести ответственность за издательство ЗИФ, которое не договорилось с переводчиками Горнфельдом и Карякиным. Но он не хочет носить солидную литературную шубу. Лучше в одном пид­жачке бегать по бульварным кольцам зимней Москвы, лишь бы не видеть освещенные иудины окна писательского дома на Тверском бульваре и не слышать звона сребреников и счета печатных листов. Для автора в бублике ценна дырка, а в труде — брюссельское кру­жево, потому что главное в брюссельском кружеве — воздух, на ко­тором держится узор. Поэтому его поэтический труд всеми воспринимается как озорство. Но он на это согласен. Библией труда он считает рассказы Зощенко — единственного человека, который показал трудящегося и которого за это втоптали в грязь. Вот у кого брюссельское кружево живет! Ночью по Ильинке ходят анекдоты: Ленин с Троцким, два еврея, немец-шарманщик, армяне из города Эривани... «А в Армавире на городском гербе написано: собака лает, ветер носит».
стр. 1 из 1
 1  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н    О    П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.com © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира