Словари :: Хрестоматия русской литературы 20 век

#АвторПроизведениеОписание
1Борис Андреевич Можаев 1923—1996Живой Повесть (1964-1965)Федору Фомичу Кузькину, прозванному на селе Живым, пришлось уйти из колхоза. И ведь не последним человеком в Прудках был Фомич — колхозный экспедитор: то мешки добывал для хозяйства, то кадки, то сбрую, то телеги. И жена Авдотья работала так же не­утомимо. А заработали за год шестьдесят два килограмма гречихи. Как прожить, если у тебя пятеро детей? Трудная для Фомича жизнь в колхозе началась с приходом нового председателя Михаила Михайловича Гузенкова, до этого чуть ли не всеми районными конторами успевшего поруководить: и Потребсою­зом, и Заготскотом, и комбинатом бытового обслуживания, и проч. Невзлюбил Гузенков Фомича за острый язык и независимый характер и потому на такие работы его ставил, где дел выше головы, а заработ­ка — никакого. Оставалось — уходить из колхоза. Вольную жизнь свою Фомич начал косцом по найму у соседа. А тут доярки, занятые по горло на ферме, повалили к нему с заказами. Только перевел Фомич дух — проживу без колхоза! — как заявился к нему Спиряк Воронок, работник никакой, но по причине родства с бригадиром Пашкой Ворониным имеющий в колхозе силу, и предъ­явил Фомичу ультиматум: или берешь меня в напарники, заработан­ное — пополам, и тогда оформим тебе косьбу в колхозе как общественную нагрузку, или, если не согласишься, мы с председате­лем объявим тебя тунеядцем и под закон подведем. Выставил Живой незваного гостя за дверь, а на следующий день на покос к Фомичу приехал сам Гузенков и сразу же во все свое началь­ственное горло: «Ты кто, колхозник или анархист? Почему на работу не выходишь?» — «А я из колхоза ушел». — «Нет, голубчик. Так просто из колхоза не уходят. Мы тебе твердое задание дадим и со всеми потрохами из села выбросим». К угрозе Фомич отнесся серьезно — советские и колхозные по­рядки он на своей шкуре испытал. В 35-м послали его на двухгодич­ные курсы младших юристов. Однако не прошло и года, как недоучившихся юристов стали посылать председателями в колхозы. К этому времени Живой уже понимал механику колхозного руководст­ва: тот председатель хорош, который и начальство подкрепит сверх­плановыми поставками, и своих колхозников накормит. Но при ненасытности начальства или изворотливость нечеловеческую нужно иметь, или без совести жить. Фомич наотрез отказался от председа­тельства, за что и вылетел с курсов как «скрытый элемент и саботаж­ник». А в 37-м другая беда: на митинге по случаю выборов в Верховный Совет неудачно пошутил, да еще местного начальника, ко­торый силой пытался свести его «куда надо», кинул так, что у началь­ника аж калоши с хромовых сапог послетали. Судила Фомича «тройка». Но Живой и в тюрьме не застрял, в 39-м написал заявле­ние о желании пойти добровольцем на финскую войну. Дело его пересмотрели и освободили. А пока комиссии заседали, финская война закончилась. Досыта повоевал Фомич на Отечественной, оста­вил на ней три пальца с правой руки, но вернулся с орденом Славы и двумя медалями. ...Исключали Фомича из колхоза в районе, куда вызвали повест­кой. И председательствовал на заседании сам предисполкома товарищ Мотяков, признававший только один принцип руководства: «Рога ло­мать будем!» — и как ни старался урезонить Мотякова секретарь райкома партии Демин, — все ж таки осень 53-го, другие нужны методы, — а постановило собрание исключить Кузькина из колхоза и обложить его как единоличника двойным налогом: в месячный срок сдать 1700 рублей, 80 кг мяса, 150 яиц и две шкуры. Все, все до ко­пеечки отдам, клятвенно пообещал Фомич, но вот шкуру сдам только одну — жена может воспротивиться, чтобы я с нее для вас, дармое­дов, шкуру сдирал. Вернувшись домой, Фомич продал козу, спрятал ружье и стал ждать конфискационную комиссию. Те не замешкались. Под води тельством Пашки Воронина обшарили дом и, не найдя ничего мате­риально ценного, свели со двора старый велосипед. Фомич же сел пи­сать заявление в обком партии: «Я исключен из колхоза за то, что выработал 840 трудодней и получил на всю свою ораву из семи чело­век 62 кг гречихи. Спрашивается, как жить?» — а в конце добавил: «Подходят выборы. Советский народ радуется... А моя семья и голо­совать не пойдет». Жалоба сработала. Пожаловали важные гости из области. Нищета Кузькиных произвела впечатление, и снова было заседание в районе, только разбиралось уже самоуправство Гузенкова и Мотякова. Им — по выговору, а Живому — паспорт вольного человека, материальную помощь, да еще и трудоустроили — сторожем при лесе. Весной же, когда кончилось сторожевание, удалось Фомичу устроиться охранни­ком и кладовщиком при плотах с лесом. Так что и при доме, и при работе оказался Фомич. Бывшее колхозное начальство зубами скрипе­ло, случая поджидало. И дождалось. Однажды поднялся сильный ветер, волной стало раскачивать и трепать плоты. Еще немного, и оторвет их от берега, разметает по всей реке. Нужен трактор, всего на час. И Фомич кинулся в правление за помощью. Не дали трактора. Пришлось Фомичу за деньги да за бутылку искать помощника и тракто­риста — спасли они лес. Когда же Гузенков запретил колхозному мага­зину продавать Кузькиным хлеб, Фомич отбился с помощью корреспондента. И наконец, третий удар последовал: правление решило отнять у Кузькиных огород. Фомич уперся, и тогда объявили Живого ту­неядцем, захватившим колхозную землю. Устроили в селе суд. Грозило ему заключение. Трудно было, но и на суде вывернулся Живой, сообра­зительность и острый язык помогли. А тут и судьба расщедрилась — получил Фомич место шкипера на пристани возле своей деревни. По­текла спокойная и неторопливая летняя жизнь. Зимой хуже, навигация заканчивается, приходилось плести корзины на продажу. Но снова при­шла весна, а с ней и навигация, приступил Фомич к своим шкиперским обязанностям и вот тут узнал, что пристань его упраздняют — так новое речное начальство решило. Фомич кинулся к этому новому на­чальству и в качестве оного обнаружил своего заклятого друга Мотякова, вновь воскресшего для руководящей работы. И снова перед Федором Фомичом Кузькиным встал все тот же вечный вопрос: как жить? Он еще не знает, куда пойдет, чем займет­ся, но чувствует, что не пропадет. Не те времена, думает он. Не такой человек Кузькин, чтобы пропасть, думает читатель, дочитывая финальные строки повести.
2Борис Андреевич Пильняк 1894-1941Голый год - Роман (1922)Роману предшествуют два эпиграфа. Первый (ко всему роману) взят из книги «Бытие разумное, или Нравственное воззрение на достоин­ство жизни». «Каждая минута клянется судьбе в сохранении глубоко­го молчания о жребии нашем, даже до того времени, когда она с течением жизни соединяется, и тогда когда будущее молчит о судьби­не нашей, всякая проходящая минута вечностью начинаться может». Второй эпиграф (к «Вступлению») взят из А. Блока: «Рожденные в года глухие, / Пути не помнят своего. / Мы, дети страшных лет Рос­сии, / Забыть не в силах ничего». Однако память несуразна и бессмысленна. Так композиционно и предстают воспоминания первых революционных лет («новой циви­лизации») в постоянном сопоставлении с тысячелетней историей, со стариной, плохо поддающейся перековке. В канонном купеческом го­роде Ордынине живет, к примеру, торговец Иван Емельянович Ратчин, «в доме которого (за волкодавами у каменных глухих ворот) всегда безмолвно. Лишь вечерами из подвала, где обитают приказчики с мальчиками, доносится подавленное пение псалмов и акафистов. Дома у приказчиков отбираются пиджаки и штиблеты, а у мальчиков штаны (дабы не шаманались ночами)». Из такого дома когда-то на первую мировую войну уходит сын Ивана Емельяновича — Донат. Повидав мир и однажды подчинившись безропотно коммунистам, он по возвращении конечно же хочет все изменить в сонном царстве и для начала отдает отцовский дом Красной гвардии. Доната радуют все перемены в Ордынине, любое разрушение старого. В лесах, раскинув­шихся вокруг города, загораются красные петухи барских усадеб. Без устали, хотя бы в четверть силы, меняя хозяев, работают Таежные за­воды, куда давно проведена железная дорога. «Первый поезд, кото­рый остановился в Ордынине, был революционный поезд». Определяет лицо города и нынешняя жизнь старой княжеской семьи Ордыниных. «Большой дом, собиравшийся столетиями, ставший трехсаженным фундаментом, как на трех китах, в один год полысел, посыпался, повалился. Впрочем, каинова печать была припечатана уже давно». Князь Евграф и княгиня Елена, их дети Борис, Глеб и Наталья запутались в водоворотах собственных судеб, которые еще больше, до безысходности, затянула родная Россия. Кто-то из них пьет, кто-то пла­чет, кто-то исповедуется. Глава дома умирает, а одна из дочерей тянется к новой жизни, то есть к коммунистам. Железная воля, богатство, семья как таковые обессилели и рассыпаются как песок. «Те из Ордыниных, кто способен мыслить, склоняются к тому, что путь России, конечно, особенный. «Европа тянула Россию в свою сторону, но завела в тупик, отсюда и тяга русского народа к бунту... Посмотри на историю мужиц­кую: как тропа лесная тысячелетие, пустоши, починки, погосты, перело­ги-тысячелетия. Государство без государства, но растет как гриб. Ну и вера будет мужичья... А православное христианство вместе с царями пришло, с чужой властью, и народ от него в сектантство, в знахари, куда хочешь. На Яик, — от власти. Ну-ка, сыщи, чтобы в сказках про православие было? — лешаи, ведьмы, водяные, никак не господь Са­ваоф». Герои, занимающиеся археологическими раскопками, часто об­суждают русскую историю и культуру. «Величайшие наши масте­ра, — говорит тихо Глеб, — которые стоят выше да Винча, Корреджо, Перуджино, — это Андрей Рублев, Прокопий Чирин и те безымянные, что разбросаны по Новгородам, Псковам, Суздалям, Коломнам, по нашим монастырям и церквам. Какое у них было искус­ство, какое мастерство! Как они разрешали сложнейшие задачи. Искусство должно быть героическим. Художник, мастер-подвижник. И надо выбирать для своих работ — величественное и прекрасное. Что величавее Христа и богоматери? — особенно богоматери. Наши старые мастера истолковали образ богоматери как сладчайшую тайну, духовнейшую тайну материнства — вообще материнства». Однако современные бунтари, обновители мира, авторы реформ вордынинской жизни бескультурны и чужеродны России. Чего стоит комиссар Лайтис, приехавший в Ордынин издалека со стеганым сши­тым мамой атласным одеяльцем и подушечкой, которые он по на­ущению объявляющего себя масоном Семена Матвеича Зилотова расстилает в алтаре монастырской часовни, чтобы предаться там любви с совслужащей, машинисткой Олечкой Кунс, невольной донос­чицей на своих соседей. После ночи любви в алтаре кто-то поджег монастырь, и еще одно культовое здание было разрушено. Прочитав­ший всего несколько масонских книг Зилотов, как старый черно­книжник, бессмысленно повторяет: «Пентаграмма, пентаграмма, пентаграмма...» Счастливую любовницу Олечку Кунс арестуют, как и многих других невиновных... Один из персонажей уверен, что новой жизни надо противосто­ять, надо противиться тому, что так властно ворвалось, надо оторвать­ся от времени, остаться свободным внутренне («отказаться от вещей, ничего не иметь, не желать, не жалеть, быть нищим, только жить с картошкой ли, с кислой капустой, все равно»). Другая анархически и романтически настроенная героиня Ирина утверждает, что в новое время нужно жить телом: «Мыслей нет, — в тело вселяется томленье, точно все тело немеет, точно кто-то гладит его мягкой кисточкой, и кажется, что все предметы покрыты мягкой замшей: и кровать, и простыня, и стены, все обтянуто замшей. Теперешние дни несут только одно: борьбу за жизнь не на живот, а на смерть, поэтому так много смерти. К черту сказки про какой-то гуманизм! У меня нету холодка, когда я думаю об этом: пусть останутся одни сильные и на­всегда на пьедестале будет женщина». В этом героиня ошибается. Для коммунистов барышни, которых они поят чаем с ландрином, всегда были и будут «интерполитичны». Какое там рыцарство, какой пьедестал! На экране Вера Холодная может умереть от страсти, но в жизни девушки умирают от голода, от безработицы, от насилия, от безысходных страданий, от невозмож­ности помочь близким, создать семью, наконец. В предпоследней главе «Кому — таторы, а кому — ляторы» отчетливо и категорически вписаны большевики, величаемые автором «кожаными куртками»: «Каждый в стать кожаный красавец, каждый крепок, и кудри коль­цом под фуражкой на затылок, у каждого крепко обтянуты скулы, складки у губ, движения у каждого утюжны. Из русской рыхлой и корявой народности — отбор. В кожаных куртках не подмочишь. Так вот знаем, так вот хотим, так вот поставили — и баста. Петр Орешин, поэт, правду сказал: «Или воля голытьбе или в поле на столбе». Один из героев такого толка на собраниях старательно выговари­вает новые слова: константировать, энегрично, литефонограмма, фукцировать. Слово «могут» звучит у него как «магуть». Объясняясь в любви женщине красивой, ученой, из бывших, он утвердительно го­ворит: «Оба мы молодые, здоровые. И ребятенок у нас вырастет как надо». В словарике иностранных слов, вошедших в русский язык, взя­том им для изучения перед сном, напрасно он ищет слово «уют», та­кого не разместили. Зато впереди в самой последней главе без названия всего три важных и определяющих будущую жизнь поня­тия: «Россия. Революция. Метель». Автор оптимистически изображает три Китай-города: в Москве, Нижнем Новгороде и Ордынине. Все они аллегорически восходят к просуществовавшей долгие тысячелетия Небесной империи, которой нет и не будет конца. И если проходящая минута вечности начинает­ся голым годом, за которым, вероятнее всего, воспоследует еще такой же (раздрай, мрак и хаос), это еще не значит, что Россия пропала, лишившись основных своих нравственных ценностей.
3Борис Андреевич Пильняк 1894-1941Повесть непогашенной луны (1927)В предисловии автор подчеркивает, что поводом для написания этого произведения была не смерть М. В. Фрунзе, как многие думают, а просто желание поразмышлять. Читателям не надо искать в повести подлинных фактов и живых лиц. Ранним утром в салон-вагоне экстренного поезда командарм Гаврилов, ведавший победами и смертью, «порохом, дымом, ломаными костями, рваным мясом», принимает рапорты трех штабистов, позво­ляя им стоять вольно. На вопрос: «Как ваше здоровье?» — он просто отвечает: «Вот был на Кавказе, лечился. Теперь поправился. Теперь здоров». Официальные лица временно его оставляют, и он может по­болтать со своим старым другом Поповым, которого с трудом пуска­ют в роскошный, пришедший с юга вагон. Утренние газеты, которыми, несмотря на ранний час, уже торгуют на улице, бодро со­общают, что командарм Гаврилов временно оставил свои войска, чтобы прооперировать язву желудка. «Здоровье товарища Гаврилова внушает опасения, но профессора ручаются за благоприятный исход операции». Передовица крупнейшей газеты сообщила также, что твердая ва­люта может существовать тогда, когда вся хозяйственная жизнь будет построена на твердом расчете, на твердой экономической базе. Один из заголовков гласил: «Борьба Китая против империалистов», в подва­ле выделялась большая статья под названием: «Вопрос о революцион­ном насилии», а затем шли две страницы объявлений и, конечно, репертуар театров, варьете, открытых сцен и кино. В «доме номер первый» командарм встречается с «негорбящимся человеком», который разговор об операции со здоровым Гавриловым начал со слов: «Не нам с тобой говорить о жернове революции, исто­рическое колесо — к сожалению, я полагаю, в очень большой мере движется смертью и кровью — особенно колесо революции. Не мне тебе говорить о смерти и крови». И вот по воле «негорбящегося человека» Гаврилов попадает на консилиум хирургов, почти не задающих вопросов и не осматриваю­щих его. Однако это не мешает им составить мнение «на листке жел­той, плохо оборванной, без линеек бумаги из древесного теста, которая, по справкам спецов и инженеров, должна истлеть в семь лет». Консилиум предложил прооперировать больного профессору Анатолию Кузьмичу Лозовскому, ассистировать согласился Павел Ива­нович Кокосов. После операции всем становится ясно, что ни один из специалис­тов, в сущности, не находил нужным делать операцию, но на конси­лиуме все промолчали. Те, кому непосредственно предстояло взяться за дело, правда, обменялись репликами вроде: «Операцию, конечно, можно и не делать... Но ведь операция безопасная...» Вечером после консилиума над городом поднимается «никому не нужная испуганная луна», «белая луна в синих облаках и черных про­валах неба». Командарм Гаврилов заезжает в гостиницу к своему другу Попову и долго беседует с ним о жизни. Жена Попова ушла «из-за шелковых чулок, из-за духов», бросив его с маленькой дочерью. В ответ на признания друга командарм рассказал о своей «постарев­шей, но единственной на всю жизнь подруге». Перед сном у себя в салон-вагоне он читает «Детство и отрочество» Толстого, а потом пишет несколько писем и кладет их в конверт, заклеивает и надписы­вает: «Вскрыть после моей смерти». Утром, перед тем как отправить­ся в больницу, Гаврилов приказывает подать себе гоночный авто­мобиль, на котором долго мчит, «разрывая пространство, минуя туманы, время, деревни». С вершины холма он оглядывает «город в отсве­тах мутных огней», город кажется ему «несчастным». До сцены «операции» Б. Пильняк вводит читателя в квартиры профессоров Кокосова и Лозовского. Одна квартира «консервировала в себе рубеж девяностых и девятисотых российских годов», другая же возникла в лета от 1907 до 1916-го. «Если профессор Кокосов отказы­вается от машины, которую ему вежливо хотят прислать штабисты: «Я знаете, батенька, служу не частным лицам и езжу в клиники на трамвае», то другой, профессор Лозовский, наоборот, рад тому, что за ним приедут: «Мне надо перед операцией заехать по делам». Для анестезии командарма усыпляют хлороформом. Обнаружив, что язвы у Гаврилова нет, о чем свидетельствует белый рубец на сжатом рукой хирурга желудке, живот «больного» экстренно зашивают. Но уже поздно, он отравлен обезболивающей маской: задохнулся. И сколько потом ни колют ему камфару и физиологический раствор, сердце Гаври­лова не бьется. Смерть происходит под операционным ножом, но для отвода подозрения от «опытных профессоров» «заживо мертвого челове­ка» кладут на несколько дней в операционную палату. Здесь труп Гаврилова навещает «негорбящийся человек». Он долго сидит рядом, затихнув, потом пожимает ледяную руку со словами: «Прощай, товарищ! Прощай, брат!» Разместившись в своем автомо­биле, он приказывает шоферу мчать вон из города, не зная, что тем же путем совсем недавно гнал свою машину Гаврилов. «Негорбящий­ся человек» тоже выходит из машины, долго бродит по лесу. «Лес за­мирает в снегу, и над ним спешит луна». Он тоже окидывает холодным взглядом город. «От луны в небе — в этот час — осталась мало заметная тающая ледяная глышка...» Попов, вскрывший после похорон Гаврилова адресованное ему письмо, долго не может оторвать от него взгляда: «Алеша, брат! Я ведь знал, что умру. Ты прости меня, я ведь уже не очень молод. Качал я твою девчонку и раздумался. Жена у меня тоже старушка и знаешь ты ее уже двадцать лет. Ей я написал. И ты напиши ей. И поселяйтесь вы жить вместе, женитесь, что ли. Детишек растите. Прости, Алеша». «Дочь Попова стояла на подоконнике, смотрела на луну, дула на нее. «Что ты делаешь, Наташа?» — спросил отец. «Я хочу погасить луну», — ответила Наташа. Полная луна купчихой плыла за облака­ми, уставала торопиться».
4Борис Андреевич Пильняк 1894-1941Красное дерево - Повесть (1929)В первой короткой главе две части разделены отточием, в них даны самые выразительные штрихи русского быта: описаны юродство и юродивые, но также русские мастеровые и ремесленники. «Нищие, провидоши, побироши, волочебники, лазари, странницы, убогие, пус­тосвяты, калики, пророки, дуры, дураки, юродивые — это однознач­ные имена кренделей быта святой Руси, нищие на святой Руси, калики перехожие, убогие Христа ради, юродивые ради Христа Руси святой — эти крендели украшали быт со дня возникновения Руси, от первых царей Иванов, быт русского тысячелетия. О блаженных мака­ли свои перья все русские историки, этнографы и писатели». «И есть в Петербурге, в иных больших российских городах — иные чудаки. Родословная их имперская, а не царская. С Елизаветы возникло нача­тое Петром искусство — русской мебели. У этого крепостного искус­ства нет писаной истории, и имена мастеров уничтожены временем. Это искусство было делом одиночек, подвалов в городах, задних камо­рок в людской избе в усадьбах. Это искусство существовало в горькой водке и жестокости...» Итак, на Руси есть чудаки и... чудаки. И тех и других можно уви­деть в городе Угличе, называемом автором русским Брюгге или рос­сийской Камакурой. Двести верст от Москвы, а железная дорога в пятидесяти верстах. Именно здесь застряли развалины усадеб и крас­ного дерева. Конечно, создан музей старинного быта, но наиболее красивые вещи хранятся в домах у бывших хозяев. В городе немало несчастных, вынужденных существовать продажей за бесценок рус­ской старины. Этим пользуются наведывающиеся в глушь дельцы-оценщики из столицы, чувствующие себя благодетелями, спасителями народного творчества и мировой культуры. По наводке Скудрина Якова Карповича «с паршивой улыбочкой, раболепной и ехидной одновременно», ходят они по домам, навещая то старух, то одиноких матерей, то выживших из ума стариков, убеждая их отдать самое ценное из того, что у них есть. Как правило, это вещи старых масте­ров, за которые они если не сейчас, так потом выручат большие день­ги. И изразцы, и бисер, и фарфор, и красное дерево, и гобелены — все в ходу. С реестром, созданным услужливым Яковом Карповичем, молчаливо входят в дом некие братья Бездетовы. Глядя вокруг себя как бы слепыми глазами, они беззастенчиво начинают все мять и щу­пать — прицениваться. Из самой бедности и нищеты эти юроды вы­уживают для себя сладкие кусочки. Сугубые материалисты, они твердо знают, что почем сегодня при новом режиме и сколько они будут иметь. Большой местный мыслитель Яков Карпович Скудрин вообще-то уверен, что очень скоро пролетариат должен исчезнуть: «Вся револю­ция ни к чему, ошибка, кхэ, истории. В силу того, да, что еще два-три поколения, и пролетарьят исчезнет, в первую очередь, в Соединенных Штатах, в Англии, в Германии. Маркс написал свою теорию расцвета мышечного труда. Теперь машинный труд заменит мышцы. Вот какая моя мысль. Скоро около машин останутся одни инженеры, а пролетарьят исчезнет, пролетарьят превратится в одних инженеров. Вот, кхэ, какая моя мысль. А инженер не пролетарий, потому что чем человек культурней, тем меньше у него фанаберских потребностей, и ему удобно со всеми материально жить одинаково, уровнять материальные блага, чтобы освободить мысль, да, — вон, англичане, богатые и бедные, одинаково в пиджаках спят и в одина­ковых домах живут, а у нас — бывало — сравните купца с мужи­ком — купец, как поп, выряжается и живет в хоромах. А я могу босиком ходить и от этого хуже не стану. Вы скажете, кхэ, да, экс­плуатация останется? — да как останется? — мужика, которого можно эксплуатировать, потому — что он, как зверь, — его к маши­не не пустишь, он ее сломает, а она стоит миллионы. Машина доро­же того стоит, чтобы при ней пятак с человека экономить, — человек должен машину знать, к машине знающий человек нужен — и вмес­то прежней сотни всего один. Человека такого будут холить. Пропа­дет пролетарьят!» Если прогноз будущего пролетариата, данный устами несимпатич­ного, но весьма разумно мыслящего героя, дан как бы с надеждой на торжество мудрости, то прогноз будущего современной женщины мало оптимистичен. С развалом семьи, вызванным крушением соци­альных устоев, очень много будет одиноких матерей и просто одино­ких женщин. Новое государство поддерживает и будет поддерживать матерей-одиночек. Встретив свою сестру Клавдию, младший сын Скудрина, сбежав­ший из дома коммунист Аким, выслушивает такой ее монолог: «Мне двадцать четыре. Весной я решила, что пора стать женщиной, и стала ей». Брат возмущен: «Но у тебя есть любимый человек?» — «Нет, нету! Их было несколько. Мне было любопытно... Но я забеременела, и я решила не делать аборта». — «И ты не знаешь, кто муж?» — «Я не могу решить кто. Но мне это неважно. Я — мать. Я справлюсь, и государство мне поможет, а мораль... Я не знаю, что такое мораль, меня разучили это понимать. Или у меня есть своя мораль. Я отвечаю только за себя и собою. Почему отдаваться — не морально? Я делаю, что я хочу, и я ни перед кем не обязываюсь. Муж?.. Мне он не нужен в ночных туфлях и чтобы родить. Люди мне помогут, — я верю в людей. Люди любят гордых и тех, кто не отягощает их. И го­сударство поможет...» Аким-коммунист — хотел знать, что идет новый быт — быт был древен. Но мораль Клавдии для него — и необыкновенна, и нова». Однако есть ли что-нибудь на земле, что остается неизменным? Без сомнения, это небо, облака, небесные пространства. Но... также «искусство красного дерева, искусство вещей». «Мастера спиваются и умирают, а вещи остаются жить, живут, около них любят, умирают, в них хранят тайны печалей, любовей, дел, радостей. Елизавета, Ека­терина — рококо, барокко. Павел — мальтиец. Павел строг, строгий покой, красное дерево, темно-ампир, классика. Эллада. Люди умира­ют, но вещи живут, и от вещей старины идут «флюиды» старинности, отошедших эпох. В 1928 году — в Москве, Ленинграде, по губернским городам — возникли лавки старинностей, где старинность покупалась и продавалась ломбардами, госторгом, госфондом, музеями: в 1928 году было много людей, которые собирали «флюи­ды». Люди, покупавшие вещи старины после громов революций, у себя в домах, облюбовывая старину, вдыхали живую жизнь мертвых вещей. И в почете был Павел-мальтиец — прямой и строгий, без бронзы и завитушек».
5Борис Исаакович Балтер 1919-1974До свидания, мальчики. Повесть (1962)В ту весну мы кончали девятый класс. У каждого из нас были планы на будущее. Я (Володя Белов), например, собирался стать геологом. Саша Кригер должен был пойти в медицинский институт, потому что врачом был его отец. Витька Аникин хотел стать учителем. Сашка и Витька дружили с Катей и Женей. Я — с Инкой Ильи­ной; она была младше нас на два года. Мы жили в городе на берегу Черного моря. После выпускного экзамена по математике нас троих и Павла Баулина, матроса из порта (он был чемпионом Крыма по боксу), вы­звали в горком комсомола и предложили поступить в военное училище. Мы были согласны. Но что скажут наши родители? Хотя за маму я был спокоен. Я гордился мамой, ее известностью в городе, гордился тем, что она сидела в царской тюрьме и отбывала ссылку. Сестры мои Лена и Нина работали в Заполярье. Старшая, Нина, была замужем. Ее муж Сережа в восемнадцать лет уже командовал эскадроном, потом учился на рабфаке, кончил Промакадемию. Он был геологом. Утром меня разбудил Витька. Расспрашивать его о разговоре с отцом не было никакой нужды: под правым его глазом лиловел синяк. Дело в том, что его отец, дядя Петя, прямо-таки жил мечтой увидеть сына учителем. Когда мы зашли за Сашкой, в его квартире кричали. «Твой сын нужен государству, — кричал его отец. — Это же его и наше счастье». — «Пусть себе берет такое счастье этот бандит и его партийная мама...» — отвечала мать. Под «бандитом» имелся в виду, конечно, я. Сашка придумал выход: поговорить с комсомольским секретарем Алешей Переверзевым, чтобы о нас была статья в городской газете «Ку­рортник». И тогда родители не выдержат и согласятся отпустить нас Мы бродили по городу вдвоем с Инкой. Я вдруг увидел то, чего раньше не замечал: встречные мужчины пристально смотрят на нее. «Я хочу, чтобы все уже было в прошлом, чтобы ты кончил училище... Сейчас бы мы шли к себе домой. Понимаешь?» — сказала Инка. Мы вошли в подъезд. В темноте светились ее глаза. Потом к моим губам прикоснулись Инкины губы. Мне показалось, я падаю. После последнего экзамена мы решили стать окончательно взрос­лыми. Твердость этого решения мы подтвердили тем, что вышли из школы на руках. По дороге в горком мы вдруг решили, что нам пора закурить, и купили коробку «Северной Пальмиры». Мы считали, что таких морских ребят, как мы, пошлют только в морское училище. Разумный мир, единственно достойный человека, был воплощен в нашей стране. Вся остальная планета ждала освобождения от страда­ний. Мы считали, что миссия освободителей ляжет на наши плечи. Сашка спросил меня: «Ты уже целуешься с Инкой?» И я вдруг понял: Сашка и Катя давно целуются, и Витька с Женей тоже. А я ни о чем не догадывался! Вечером мы пошли в курзал слушать короля гавайской гитары Джона Денкера. Мне еще днем, когда Инка сказала, что познакоми­лась с ним на пляже, это не понравилось. А на концерте я ясно понял: среди множества голосов он слышал Инкин голос и пел то, что просила она. Улица, которой мы возвращались, упиралась в пустырь. И наши девочки (они всегда шли впереди) услышали, как на пустыре кричала женщина. Все в городе знали, что на пустыре орудует банда Степика, насилует одиноких женщин. Потом мы увидели, как из-за угла вышел Степик. С ним еще выходили люди. Катю и Женю мы подсадили через забор, и они убежали к санаторию. Сашку били кастетом, меня, видимо, ударили головой: зуб был сломан, а подбородок цел. Пришлось бы хуже, но Инка, оказывается, бегала за боксером Баулиным, и он с приятелями нас выручил.Окончание школы мы отметили в ресторане «Поплавок». Днем нас ждали на пляже, но мы с Инкой забрались в самую глухую часть пустыря. «Я не могу тебя так оставить», — твердил я Инке. И у нас все случилось. В «Курортнике» появилась статья о нас, и родители не выдержали. На нас пришла разнарядка: мне с Витькой досталось пехотное училище. А Сашке — Военно-морская медицинская академия. Потом мне суждено будет узнать, что Витьку убили под Ново-Ржевом в 41-м, а Сашку арестовали в 52-м. Он умер в тюрьме: не выдержало сердце. Когда наш поезд тронулся, на перроне появилась мама: она задер­жалась на мои проводы из-за бюро. Больше я никогда не видел ее — даже мертвой... За станцией на пустой дороге я углядел маленькую фигурку, спустился, повис на поручнях. Близко, под ногами, пролета­ла назад земля. «Инка, моя Инка!» Ветер заталкивал слова, а грохот поезда заглу­шал голос.
6Борис Леонидович Пастернак 1890—1960Доктор Живаго - Роман (1955, опубл. 1957, в СССР - 1988)Когда Юрин дядюшка Николай Николаевич переехал в Петербург, заботу о нем, в десять лет оставшемся сиротой, взяли другие родст­венники — Громеко, в доме которых на Сивцевом Вражке бывали интересные люди и где атмосфера профессорской семьи вполне спо­собствовала развитию Юриных талантов. Дочь Александра Александровича и Анны Ивановны (урожденной Крюгер) Тоня была ему хорошим товарищем, а одноклассник по гимназии Миша Гордон — близким другом, так что он не страдал от одиночества. Как-то во время домашнего концерта Александру Александровичу пришлось сопровождать одного из приглашенных музыкантов по срочному вызову в номера, где только что попыталась свести счеты с жизнью его хорошая знакомая Амалия Карловна Гишар. Профессор уступил просьбе Юры и Миши и взял их с собой. Пока мальчики стояли в прихожей и слушали жалобы пострадав­шей о том, что на такой шаг ее толкали ужасные подозрения, по счастью оказавшиеся только плодом ее расстроенного воображе­ния, — из-за перегородки в соседнюю комнату вышел средних лет мужчина, разбудив спавшую в кресле девушку. На насмешливые взгляды мужчины она отвечала подмигиванием сообщницы, довольной, что все обошлось и их тайна не раскрыта. В этом безмолвном общении было что-то пугающе волшебное, будто он был кукольником, а она марионеткой. У Юры сжалось сердце от со­зерцания этого порабощения. На улице Миша сказал товарищу, что он встречал этого человека. Несколько лет назад они с папа ехали вместе с ним в поезде и он спаивал в дороге Юриного отца, тогда же бросившегося с площадки на рельсы. Увиденная Юрой девушка оказалась дочерью мадам Гишар. Лари­са — Лара — была гимназисткой. В шестнадцать лет она выглядела восемнадцатилетней и несколько тяготилась положением ребенка — такого же, как ее подруги. Это чувство усилилось, когда она уступила ухаживаниям Виктора Ипполитовича Комаровского, роль которого При ее маменьке не ограничивалась ролью советника в делах и друга дома. Он стал ее кошмаром, он закабалил ее. Через несколько лет, уже студентом-медиком, Юрий Живаго вновь встретился с Ларой при необычных обстоятельствах. Вместе с Тоней Громеко накануне Рождества они ехали на елку к Свенцицким по Камергерскому переулку. Недавно тяжело и долго болевшая Анна Ивановна соединила их руки, сказав, что они созданы друг для друга. Тоня действительно была близким и понимающим его человеком. Вот и в эту минуту она уловила его настроение и не ме­шала любоваться заиндевелыми, светящимися изнутри окнами, в одном из которых Юрий заметил черную проталину, сквозь которую виден был огонь свечи, обращенный на улицу почти с сознательнос­тью взгляда. В этот момент и родились строки еще не оформившихся стихов: «Свеча горела на столе, свеча горела...» Он и не подозревал, что за окном Лара Гишар говорила в этот мо­мент Паше Антипову, не скрывавшему с детских лет своего обожа­ния, что, если он любит ее и хочет удержать от гибели, они должны немедленно обвенчаться. После этого Лара отправилась к Свенцицким, где Юра с Тоней веселились в зале и где за картами сидел Комаровский. Около двух часов ночи в доме вдруг раздался выстрел. Лара, стреляя в Комаровского, промахнулась, но пуля задела товарища про­курора московской судебной палаты. Когда Лару провели через зал, Юра обомлел — та самая! И вновь тот же седоватый, что имел отно­шение к гибели его отца! В довершение всего, вернувшись домой, Тоня и Юра уже не застали Анну Ивановну в живых. Лару стараниями Комаровского удалось спасти от суда, но она слегла, и Пашу к ней пока не пускали. Приходил, однако, Кологривов, принес «наградные». Больше трех лет назад Лара, чтобы изба­виться от Комаровского, стала воспитательницей его младшей дочери. Все складывалось благополучно, но тут проиграл общественные деньги ее пустоватый братец Родя. Он собирался стреляться, если сестра не поможет ему. Деньгами выручили Кологривовы, и Лара передала их Роде, отобрав револьвер, из которого тот хотел застрелиться. Вернуть долг Кологривову никак не удавалось. Лара тайно от Паши посылала деньги его сосланному отцу и приплачивала хозяевам комнаты в Ка­мергерском. Девушка считала свое положение у Кологривовых лож­ным, не видела выхода из него, кроме как попросить деньги у Комаровского. Жизнь опротивела ей. На балу у Свенцицких Виктор Ипполитович делал вид, что занят картами и не замечает Лару. К во­шедшей же в зал девушке он обратился с улыбкой, значение которой Лара так хорошо понимала... Когда Ларе стало лучше, они с Пашей поженились и уехали в Юрятин, на Урал. После свадьбы молодые проговорили до утра. Его' догадки чередовались с Лариными признаниями, после которых у, него падало сердце... На новом месте Лариса преподавала в гимназии и была счастлива, хотя на ней был дом и трехлетняя Катенька. Паша преподавал латынь и древнюю историю.Справили свадьбу и Юра с Тоней. Между тем грянула война. Юрий Андреевич оказался на фронте, не успев толком повидать ро­дившегося сына. Иным образом попал в пекло боев Павел Павлович Антипов. С женой отношения были непростые. Он сомневался в ее любви к нему. Чтобы освободить всех от этой подделки под семейную жизнь, он закончил офицерские курсы и оказался на фронте, где в одном из боев попал в плен. Лариса Федоровна поступила сестрой в санитар­ный поезд и отправилась искать мужа. Подпоручик Галиуллин, знав­ший Пашу с детства, утверждал, что видел, как он погиб. Живаго оказался свидетелем развала армии, бесчинства анархист­вующих дезертиров, а вернувшись в Москву, застал еще более страш­ную разруху. Увиденное и пережитое заставило доктора многое пересмотреть в своем отношении к революции. Чтобы выжить, семья двинулась на Урал, в бывшее имение Крюгеров Варыкино, неподалеку от города Юрятина. Путь пролегал через заснеженные пространства, на которых хозяйничали вооруженные банды, через области недавно усмиренных восстаний, с ужасом по­вторявших имя Стрельникова, теснившего белых под командованием полковника Галиуллина. В Варыкине они остановились сначала у бывшего управляющего Крюгеров Микулицына, а потом в пристройке для челяди. Сажали картошку и капусту, приводили в порядок дом, доктор иногда прини­мал больных. Нежданно объявившийся сводный брат Евграф, энер­гичный, загадочный, очень влиятельный, помог упрочить их поло­жение. Антонина Александровна, похоже, ожидала ребенка. С течением времени Юрий Андреевич получил возможность бы­вать в Юрятине в библиотеке, где увидел Ларису Федоровну Антипову. Она рассказала ему о себе, о том, что Стрельников — это ее муж Павел Антипов, вернувшийся из плена, но скрывшийся под другой фамилией и не поддерживающий отношений с семьей. Когда он брал Юрятин, забрасывал город снарядами и ни разу не осведомился, живы ли жена и дочь. Через два месяца Юрий Андреевич в очередной раз возвращался из города в Варыкино, Он обманывал Тоню, продолжая любить ее, и мучился этим. В тот день он ехал домой с намерением признаться жене во всем и больше не встречаться с Ларой. Вдруг трое вооруженных людей преградили ему дорогу и объяви­ли, что доктор с этого момента мобилизован в отряд Аиверия Мику­лицына. Работы у доктора было по горло: зимой — сыпняк, летом — дизентерия и во все времена года — раненые. Перед Ливерием Юрий Андреевич не скрывал, что идеи Октября его не воспламеняют,что они еще так далеки от осуществления, а за одни лишь толки об этом заплачено морями крови, так что цель не оправдывает средства. Да и сама идея переделки жизни рождена людьми, не почувствовав­шими ее духа. Два года неволи, разлуки с семьей, лишений и опас­ности завершились все же побегом. В Юрятине доктор появился в момент, когда из города ушли белые, сдав его красным. Выглядел он одичалым, немытым, голодным и ослабевшим. Ларисы Федоровны и Катеньки дома не было. В тай­нике для ключей он обнаружил записку. Аариса с дочерью отправи­лась в Варыкино, надеясь застать его там. Мысли его путались, усталость клонила ко сну. Он растопил печь, немного поел и, не раз­деваясь, крепко заснул. Очнувшись же, понял, что раздет, умыт и лежит в чистой постели, что долго болел, но быстро поправляется бла­годаря заботам Лары, хотя до полного выздоровления нечего и думать о возвращении в Москву. Живаго пошел служить в губздрав, а Лариса Федоровна — в губоно. Однако тучи над ними сгущались. В докторе видели социально чуждого, под Стрельниковым начинала колебаться почва. В городе свирепствовала чрезвычайка. В это время пришло письмо от Тони: семья была в Москве, но профессора Громеко, а с ним ее и детей (теперь у них, кроме сына, есть дочь Маша) высылают за границу. Горе еще в том, что она любит его, а он ее — нет. Пусть строит жизнь по своему разумению. Неожиданно объявился Комаровский. Он приглашен правительст­вом Дальневосточной Республики и готов взять их с собой: им обоим грозит смертельная опасность. Юрий Андреевич сразу отверг это предложение. Лара уже давно поведала ему о той роковой роли, что сыграл в ее жизни этот человек, а он рассказал ей, что Виктор Ипполитович был виновником самоубийства его отца. Решено было ук­рыться в Барыкине. Село было давно покинуто жителями, вокруг по ночам выли волки, но страшнее было бы появление людей, а они не взяли с собой оружие. Кроме того, недавно Лара сказала, что, кажет­ся, беременна. Надо было думать уже не о себе. Тут как раз снова прибыл Комаровский. Он привез весть, что Стрельников приговорен к расстрелу и надо спасать Катеньку, если уж Лара не думает о себе. Доктор сказал Ларе, чтобы она ехала с Комаровским. В снежном, лесном одиночестве Юрий Андреевич медленно схо­дил с ума. Он пил и писал стихи, посвященные Ларе. Плач по утра­ченной любимой вырастал в обобщенные мысли об истории и человеке, о революции как утраченном и оплакиваемом идеале. В один из вечеров доктор услышал хруст шагов, и в дверях пока­зался человек. Юрий Андреевич не сразу узнал Стрельникова. Выхо­дило, что Комаровский обманул их! Они проговорили почти всю ночь.О революции, о Ларе, о детстве на Тверской-Ямской. Улеглись под утро, но, проснувшись и выйдя за водой, доктор обнаружил своего собеседника застрелившимся. ...В Москве Живаго появился уже в начале нэпа исхудавшим, об­росшим и одичавшим. Большую часть пути он проделал пешком. В течение последующих восьми-девяти лет своей жизни он терял вра­чебные навыки и утрачивал писательские, но все же брался за перо и писал тоненькие книжечки. Любители их ценили. По хозяйству помогала ему дочь бывшего дворника Марина, она служила на телеграфе на линии зарубежной связи. Со временем она стала женой доктора и у них родились две дочери. Но в один из лет­них дней Юрий Андреевич вдруг исчез. Марина получила от него письмо, что он хочет пожить некоторое время в одиночестве и чтобы его не искали. Он не сообщил, что вновь неизвестно откуда появив­шийся брат Евграф снял ему комнату в Камергерском, снабдил день­гами, начал хлопотать о хорошем месте работы. Однако душным августовским днем Юрий Андреевич умер от сер­дечного приступа. Попрощаться с ним пришло в Камергерский не­ожиданно много народу. Среди прощающихся оказалась и Лариса Федоровна. Она зашла в эту квартиру по старой памяти. Здесь когда-то жил ее первый муж Павел Антипов. Через несколько дней после похорон она неожиданно исчезла: ушла из дому и не вернулась. Види­мо, ее арестовали. Уже в сорок третьем году, на фронте, генерал-майор Евграф Анд­реевич Живаго, расспрашивая бельевщицу Таньку Безочередову о ее героической подруге разведчице Христине Орлецовой, поинтересовал­ся и ее, Таниной, судьбой. Он быстро понял, что это дочь Ларисы и брата Юрия. Убегая с Комаровским в Монголию, когда красные под­ходили к Приморью, Лара оставила девочку на железнодорожном разъезде сторожихе Марфе, кончившей дни в сумасшедшем доме. Потом беспризорщина, скитания... Между прочим, Евграф Андреевич не только позаботился о Татья­не, но и собрал все написанное братом. Среди стихов его было и сти­хотворение «Зимняя ночь»: «Мело, мело по всей земле / Во все пределы. / Свеча горела на столе, / Свеча горела...»
7Борис Леонидович Пастернак 1890—1960Детство Аюверс - Повесть (1918, опубл. 1922)Женя Люверс родилась и выросла в Перми. Летом живали на берегу Камы на даче. Однажды, проснувшись среди ночи, Женя испугалась огней и звуков на другом берегу реки и расплакалась. Отец, войдя в детскую, пристыдил ее и коротко объяснил: это — Мотовилиха. На­утро девочка узнала, что Мотовилиха — казенный завод и делают там чугун... Самые существенные, беспокоящие ее вопросы она умышлен­но не задала. В это утро она вышла из младенчества, в котором нахо­дилась еще ночью, в первый раз заподозрив явление в чем-то таком, что явление оставляет про себя либо открывает только взрослым. Шли годы. Для Жени это были годы одиночества. Отец постоянно был в отъездах, редко обедал и никогда не ужинал. Когда же раздра­жался и утрачивал самообладание, то становился совершенно чужим человеком. Мать, появляясь, осыпала детей ласками, проводила с ними целые часы, когда им менее всего этого хотелось, но чаще они видели мать отчужденной, без повода вспыльчивой. В Екатеринбурге жизнь пошла по-новому. Сережа и Женя посту­пили в гимназию. Появилась подруга — Лиза Дефендова, дочка псаломщика. Сережа подружился с братьями Ахмедьяновыми. Среди сослуживцев отца был симпатичный бельгиец Негарат,вскоре вынужденный вернуться на родину. Перед отъездом он сказал, что часть своих книг оставляет у Цветкова. При желании Люверс могут ими пользоваться. Как-то в августе Женя забралась на поленницу и увидела чужой сад. Три незнакомки в саду разглядывали что-то. Через некоторое время они проследовали в калитку, а невысокий хромой человек нес за ними большой альбом или атлас. Хромающий молодой человек продолжал занимать ее и в последующие дни. Она увидела его со своим репетитором Диких выходящим из книжной лавки, куда через минуту они с Сережей зашли за Тургеневым. Оказывается, хромой и был тем самым Цветковым, о котором говорил Негарат. Однажды родители собрались в театр, а Женя засела за взрослое издание «Сказок Кота Мурлыки». В двенадцатом часу вдруг послыша­лись голоса, топот и громкий, полосующий крик мамы. Детей запер­ли в их комнатах, а наутро отправили Женю к Дефендовым, а Сережу к Ахмедьяновым. Живя у чужих людей, Женя впервые измерила глубину своей при­вязанности к маме. Она вдруг почувствовала, что страшно похожа на нее. Это было ощущение женщины, ощущающей свою внешность и прелесть. Из отведенной ей комнаты она вышла не своей, изменив­шейся, новой походкой. Ночью у Дефендовых она опять увидела Цветкова, Хромой удалял­ся от окна с поднятой в руке лампой. За ним двинулись, перекашива­ясь, длинные тени, а за ними и сани, которые быстро вспыхнули и: мотнулись во мрак. По возвращении домой ей объяснили причину маминой болезни, По окончании спектакля их жеребец в момент появления родителей стал биться, вздыбился и насмерть задавил прохожего, а мама заболе­ла нервным расстройством. «Тогда и родился мертвый братец?» — спросила Женя, слышавшая об этом у Дефендовых. Вечером пришел удрученный чем-то репетитор. Погиб его друг — Цветков. Женя вскрикнула и бросилась вон из комнаты. «Чем объяснить этот всплеск чувствительности? — думал Диких. — Очевидно, покойный произвел на эту маленькую женщину особо глубокое впе­чатление, которому есть свое имя». Тут он ошибся. Впечатление действительно было жизненно важно и значительно, но смысл его был в том, что в ее жизнь вошел другой человек, третье лицо, то, которое имеют в виду евангельские запове­ди, когда говорят о любви к ближнему.
8Борис Львович Васильев р. 1924А зори здесь тихие - Повесть (1969)Май 1942 г. Сельская местность в России. Идет война с фашистской Германией. 171-м железнодорожным разъездом командует старшина Федот Евграфыч Васков. Ему тридцать два года. Образования у него всего четыре класса. Васков был женат, но жена его сбежала с полко­вым ветеринаром, а сын вскоре умер. На разъезде спокойно. Солдаты прибывают сюда, осматриваются а потом начинают «пить да гулять». Васков упорно пишет рапорты, и, в конце концов, ему присылают взвод «непьющих» бойцов — дев­чат-зенитчиц. Поначалу девушки посмеиваются над Васковым, а он не знает, как ему с ними обходиться. Командует первым отделением взвода Рита Осянина. Муж Риты погиб на второй день войны. Сына Альберта она отправила к родителям. Вскоре Рита попала в полковую зенитную школу. Со смертью мужа она научилась ненавидеть немцев «тихо и беспощадно» и была сурова с девушками из своего отделе­ния. Немцы убивают подносчицу, вместо нее присылают Женю Комелькову, стройную рыжую красавицу. На глазах Жени год назад немцы расстреляли ее близких. После их гибели Женя перешла фронт. Ее подобрал, защитил «и не то чтобы воспользовался безза­щитностью — прилепил к себе полковник Лужин». Был он семейный, и военное начальство, прознав про это, полковника «в оборот взяло», а Женю направило «в хороший коллектив». Несмотря ни на что, Женя «общительная и озорная». Ее судьба сразу «перечеркивает Ритину исключительность». Женя и Рита сходятся, и последняя «от­таивает». Когда речь заходит о переводе с передовой на разъезд, Рита вооду­шевляется и просит послать ее отделение. Разъезд располагается непо­далеку от города, где живут ее мать и сын. По ночам тайком Рита бегает в город, носит своим продукты. Однажды, возвращаясь на рас­свете, Рита видит в лесу двоих немцев. Она будит Васкова. Тот полу­чает распоряжение от начальства «поймать» немцев. Васков вычис­ляет, что маршрут немцев лежит на Кировскую железную дорогу. Старшина решает идти коротким путем через болота к Синюхиной гряде, тянущейся между двумя озерами, по которой только и можно добраться до железной дороги, и ждать там немцев — они наверняка пойдут окружным путем. С собой Васков берет Риту, Женю, Лизу Бричкину, Соню Гурвич и Галю Четвертак. Лиза с Брянщины, она — дочь лесника. Пять лет ухаживала за смертельно больной матерью, не смогла из-за этого закончить школу. Заезжий охотник, разбудивший в Лизе первую любовь, обещал по­мочь ей поступить в техникум. Но началась война, Лиза попала в зе­нитную часть. Лизе нравится старшина Васков. Соня Гурвич из Минска. Ее отец был участковым врачом, у них была большая и дружная семья. Сама она проучилась год в Москов­ском университете, знает немецкий. Сосед по лекциям, первая лю­бовь Сони, с которым они провели всего один незабываемый вечер в парке культуры, ушел добровольцем на фронт. Галя Четвертак выросла в детском доме. Там ее «настигла» первая любовь. После детского дома Галя попала в библиотечный техникум. Война застала ее на третьем курсе. Путь к озеру Вопь лежит через болота. Васков ведет девушек по хорошо известной ему тропке, по обе стороны которой — трясина. Бойцы благополучно добираются до озера и, затаившись на Синюхи­ной гряде, ждут немцев. Те появляются на берегу озера только на следующее утро. Их оказывается не двое, а шестнадцать. Пока не­мцам остается около трех часов ходу до Васкова и девушек, старшина посылает Лизу Бричкину обратно к разъезду — доложить об измене­нии обстановки. Но Лиза, переходя через болото, оступается и тонет. Об этом никто не знает, и все ждут подмоги. А до тех пор девушки решают ввести немцев в заблуждение. Они изображают лесорубов, громко кричат, Васков валит деревья. Немцы отходят к Легонтову озеру, не решаясь идти по Синюхиной гряде, на которой, как они думают, кто-то валит лес. Васков с де­вушками перебирается на новое место. На прежнем месте он оставил свой кисет, и Соня Гурвич вызывается принести его. Торопясь, она натыкается на двоих немцев, которые убивают ее. Васков с Женей убивают этих немцев. Соню хоронят. Вскоре бойцы видят остальных немцев, приближающихся к ним. Спрятавшись за кустами и валунами, они стреляют первыми, немцы отходят, боясь невидимого противника. Женя и Рита обвиняют Галю в трусости, но Васков защищает ее и берет с собой в разведку в «вос­питательных целях». Но Васков не подозревает, какой след в душе Гали оставила Сонина смерть. Она напугана до ужаса и в самый от­ветственный момент выдает себя, и немцы убивают ее. Федот Евграфыч берет немцев на себя, чтоб увести их от Жени и Риты. Его ранят в руку. Но ему удается уйти и добраться до острова на болоте. В воде он замечает юбку Лизы и понимает, что помощь не придет. Васков находит место, где остановились на отдых немцы, уби­вает одного из них и идет искать девушек. Они готовятся принять последний бой. Появляются немцы. В неравном бою Васков и девуш­ки убивают нескольких немцев. Риту смертельно ранят, и пока Васков оттаскивает ее в безопасное место, немцы убивают Женю. Рита просит Васкова позаботиться о ее сыне и стреляет себе в висок. Васков хоронит Женю и Риту. После этого он идет к лесной избушке, где спят оставшиеся в живых пятеро немцев. Одного из них Васков убивает на месте, а четверых берет в плен. Они сами связывают друг друга ремнями, так как не верят, что Васков «на много верст один-одинешенек». Он теряет сознание от боли только тогда, когда на­встречу уже идут свои, русские. Через много лет седой коренастый старик без руки и капитан-ра­кетчик, которого зовут Альберт Федотыч, привезут на могилу Риты мраморную плиту.
9Борис Петрович Екимов р. 1938Холюшино подворье - Рассказ (1979)Славу самого крепкого хозяина на донском хуторе Вихляевском проч­но удерживает одноногий бобыль Холюша, по паспорту Варфоломей Вихлянцев, семидесяти лет от роду. Вот и дожил он до того момента, когда дозволили-таки крестьянам, «чтоб всего поболее держали». А то ведь и на хитрости приходилось инвалиду пускаться, лишь бы утаить поголовье скота в подсобном хозяйстве. Мало кто на хуторе помнил, что прежде жила в этом поместье ра­ботящая семья: отец, мать, трое сыновей и дочь. Две большие войны да годы лихолетья разметали их по жизни. Просторный двор некогда обступали базы, сараи, кухни и другие постройки. Жила и плодилась здесь скотина, на зимнем довольстве покоились корова-ведерница с телкой-двухлеткой и полугодовалым бычком, десяток коз да козел Ерема, а с ними шесть овечек. Мирно похрюкивали подсвинки да два десятка гусынь бродили по двору и табунок сытых индюшек с двумя индюками. В один из крещенских морозов обнаружил Холюша у себя на под­ворье след одноконных саней. Надежды на участкового-пьяницу ни­какой. На всякий случай сходил в колхозную контору — дежурная обещала позвонить в районную милицию. И уж после Холюша спохватился: а все ли добро цело? Оглядел животину, порадовался. Овечки и козы с густой, чистой шерстью. Ощупал Белобокую — должна была котиться; проверил Белоухую — мечтал старик весь козий завод сделать с таким редкостных пухом, как у нее, — с голубым отливом. Но самой родной из всей животины была Зорька. Шел ей десятый год, и вела она свой род от далекой, легендарной Звезды — прамате­ри удоистых, «едовых» коровок. Годы Зорькины вышли, пора было менять ее, и вот скоро она снова должна была отелиться... Осмотр места происшествия районная милиция произвела на сле­дующее утро. Растроганный Холюша стал приглашать обоих блюсти­телей порядка к столу. Один из них будто только и ждал этого. Оказалось, Егор — свояк потерпевшего, муж внучки родной Холюшиной сестры Фетиньи, живущей в городе. Егора не смутила мерзость запустения Холюшиного жилища, в кото­ром орудуют мышиные орды, не погнушался он отведать под водочку хозяйской яичницы с салом и выслушал немудреный рассказ про житье-бытье: «Кажеденно в работе... Делав да делов. Руки обрывают­ся...» Поразили Егора масштабы Холюшиного хозяйства. Он и жалел старика, и уважение к нему почувствовал. И вдруг его осенило. В городе неподалеку от них домик с огородом продается за пять тысяч, вот бы Холюше туда перебраться да зажить вместе с Фетиньей и ее старшей дочерью, которые бедствуют от притеснений другого зятя. Милицейский «газик» с гостем укатил, а на Холюшу навалилась еще одна забота — опросталась Белобокая. Уже поздней ночью вспомнил Холюша про Егорове предложение и решил настоять на своем: «Немыслимо глупо бросать такое поместье и идти на чужую сторону. Будем жить вместе здесь!..» Вечером следующего дня воры снова заявились к Холюше. Когда на его крик подоспели соседи, то обнаружили, что дома у него все перевернуто вверх дном, а сам хозяин распростерт на забазье. Холюшу лишь оглушило. В доме он очнулся и первым делом огля­дел замки на сундуках в горнице. А когда обнаружил пропажу гар­мошки из красного угла, вновь потерял сознание. Злые языки утверждали, что именно в ней хранил он свою немалую наличность. Но никакая беда не могла избавить от привычных забот. К утру Холюша еле-еле поднялся. В полдень Егор с напарником были у по­страдавшего. Тот отвечал на расспросы, плакался, а вот сколько в гар­мошке было денег, вспомнить не мог! Егор переделал все Холюшины дела, а на приглашение переселить­ся в Вихряевское ответил отказом — у него служба и семья, а здесь ни школы, ни больницы. И Фетинье назад хода нет. Впрочем, если Холюше не хватит на переезд денег, Егор обещал помочь.Оставшись один, Холюша впервые за многие годы не мог заснуть. Мысли его были о том, что уезжать надо. Воры остались не пойманы, а визиты Егора участились, домик в райцентре Холюша одобрил и тут же по-хозяйски решил, что на под­ворье поставит для скотины новые крепкие базы. Егор категорически отверг эти планы: где корову пасти и где сено косить? Старый сад конечно же отберут. Так что вывод один — хозяйство ликвидировать! Пора отдыхать — в домино играть, в карты. После очередной бессонной Холюшиной ночи переезд стал делом решенным. За дом Холюша заплатил разом. Скотина и птица распро­давались «на ура». Перевезли мебель. Приближалась весна и оконча­тельный переезд. Осталось найти покупателя на Зорьку. Новый колхозный агроном приехал торговаться вместе с Егором в тот мо­мент, когда Холюша был явно не в себе. Вчера в ночь Зорька отелилась. Родилась новая Звезда — «все чисточко при ней, без поднесу!». Предание о прародительнице Зорькиного рода-племени воплотилось в этой телочке. Какой может быть торг, коли послал Холюше Господь напоследок такое счастье? И разве можно перевозить телочку от такой травы и воды? К тому же еще и Белоухая принесла двух козочек... Егор глядел на него и не знал, плакать или смеяться. ...Холюша умер в начале апреля. Ткнулся с черного крыльца в землю почернелым лицом. Нашли его вечером. После похорон подво­рье в одночасье опустело. На хуторе о Холюше иногда вспоминали, редко по-доброму. А в середине мая колхозный электрик Митька в одной из глубо­ких песчаных пещерок обнаружил Холюшину гармошку. Она была до отказа набита бумажками. Эго были квитанции-обязательства на по­ставку государству молока, мяса, масла, яиц, шерсти, картофеля, жив-сырья и пушнины. «Народный коммисариат... Министерство финансов... Государственный банк... на основании постановления... Вы обязаны... Квитанция № 328857 принято от Вихлянцева... в Фонд обороны страны на сумму руб. две тысячи пятьсот... 16 августа 1941 года... 1937... 1939... 1952... 1960... 1975... Вы обязаны сдать молока базисной жирности (3,9 %) 115 литров или масла топленого 4600...» Митька сжег всю эту «канцелярию», а гармошку закопал — от греха подальше. На хуторе купил он четвертинку и отправился на Холюшино подворье...
10Булат Шалвович Окуджава р. 1924Будь здоров, школяр - Повесть (1961)Моздокская степь. Идет война с фашистской Германией. Я — боец, минометчик. Я москвич, мне восемнадцать лет, второй день на пере­довой, месяц в армии, и я несу командиру полка «очень ответствен­ный пакет». Где этот командир — неизвестно. А за невыполнение задания — расстрел. Кто-то силой втягивает меня в окоп. Объясняют, что еще сто метров, и я нарвался бы на немцев. Меня ведут к коман­диру полка. Тот читает донесение и просит передать моему команди­ру, чтобы таких донесений больше не посылал. Я мечтаю о том, как приду обратно, доложу, напьюсь горячего чая, посплю — теперь я имею право. В нашей батарее Сашка Золотарев, Коля Гринченко, Шонгин, Гургенидзе, командир взвода — младший лейтенант Карпов. Коля Гринченко, что бы он ни говорил, всегда «очаровательно улыба­ется». Шонгин — «старый солдат». Он служил во всех армиях во время всех войн, но ни разу не выстрелил, ни разу не был ранен. Гур­генидзе — маленький грузин, на носу у него всегда висит капелька. Вчера приходила Нина, «красивая связистка», она замужем. «А ты совсем еще малявка, да?» — спросила она. Придет Нина сегодня или нет? Вот она идет, рядом с ней незнакомая связистка. Вдруг вдалеке разрыв. Кто-то кричит: «Ложись!» Я вижу, как Нина медленно поднимается с грязного снега, а та, другая, лежит неподвижно. Это пер­вая наша мина. Я потерял ложку. Есть нечем. Ем кашу щепочкой. Мы идем в на­ступление. «Что у тебя с ладонями?» — спрашивает старшина. Ладо­ни мои в крови. «Это от минных ящиков», — говорит Шонгин. Сашка Золотарев делает на палочке зарубки в память о погибших. На палочке уже не осталось места. Я прихожу в штаб полка. «А у тебя глаза хорошие», — говорит Нина. От этих слов у меня за спиной вырастают крылья. «Я завтра приду к тебе, ты мне нравишься», — говорю я. «Я многим нравлюсь, здесь ведь кроме меня никого и нет», — отвечает она. Мы меняем позиции. Едем на машине. Идет снег пополам с дождем. Ночь. Мы останавливаемся и стучимся в какую-то хату. Хозяйка впускает нас. Все укладываются спать. «Лезь ко мне», — говорит с печки тихий голос. «А ты кто?» — спрашиваю я. «Мария Андреевна». Ей шест­надцать лет. «Иди поближе», — говорит она. «Пусти», — говорю я. «Ну и вались на свою лавку, раз тебе с людьми тесно». На следующий день ранит Гургенизде. «Попадалься», — грустно улыбается он. Его отправляют в госпиталь. Сашка Золотарев узнает, что неподалеку стоят машины с крупой, а водители спят. «Неплохо бы нам по котелку отсыпать», — говорит Сашка и уходит к машинам. На другой день комбат ругает Сашку за воровство. Я говорю, что Сашка всем раздал, а сам думаю, где он был, этот комбат, когда мы под совхозом № 3 первый бой принима­ли. В училище по режиму питался. Я вспоминаю, как на последнем комсомольском собрании, когда мальчики один за другим клялись по­гибнуть за Родину, Женя, которую я любил тогда, сказала: «Мне жаль вас, мальчики. Войне нужны молчаливые, хмурые солдаты. Не надо шуметь». — «А ты?» — крикнул кто-то. «Я тоже пойду. Только не буду кричать и распинаться». Мы — Карпов, старшина, Сашка Золотарев и я — отправляемся на базу армии за минометами. Мы едем в полуторке. По дороге нам встречается девушка в погонах старшины. Ее зовут Маша. Она просит подвезти ее в тыл. Мы останавливаемся на ночлег в деревне. Хозяйка нашего дома очень похожа на мою маму. Она кормит нас пирогом из наших сухарей, наливает спирту, чтоб мы согрелись. Мы ложимся спать. С утра садимся в машину. Мы возвращаемся в штаб дивизии. Я встречаю Нину. «В гости приехал?» — спрашивает она. «Тебя искал», — отвечаю я. «Ах ты мой дорогой... Вот дружок настоящий. Не забыл, значит?» — говорит она. Мы обедаем с Ниной в штабной столовой. Говорим о том, что было до войны, что вот посреди войны у нас свидание, что я буду ждать ее писем. Мы выходим из столовой. Я касаюсь ее плеча. Она ласково отводит мою руку. «Не надо, — говорит она, — так лучше». Она целует меня в лоб и бежит в начавшуюся метель. Мы получаем американский бронетранспортер. Мы едем на нем и везем бочку вина — на всю батарею. Мы решаем попробовать вина. Оно льется в котелки по шлангу для бензина и пахнет бензином. Выпив, Сашка Золотарев начинает плакать и вспоминать свою Клаву. Машина идет вперед. Навстречу нам бежит фигура. Это солдат. Он говорит, что «ребят пулями побило», семерых. В живых осталось двое. Мы помогаем им хоронить убитых. Идет бой. Внезапно меня ударяет в бок, но я жив, только во рту земля. Это не меня убили, убили Шонгина. Сашка приносит связку немецких алюминиевых ложек, но я почему-то не могу ими есть. «Рама» балуется», — говорит Коля. Я чувствую боль в ноге, левое бедро в крови. Меня ранило! Как же так — не боя, ничего. Меня увозят в медсанбат. Сестра просит у меня документы. Я достаю их из кармана. Вслед за ними выпадает ложка. На ней выцарапано «Шонгин». И когда я успел ее подобрать? Вот и память о Шонгине. В барак вносят новых раненых. Один из них злой, из минометной. Он говорит, что все наши убиты: и Коля, и Сашка, и комбат. Он остался один. «Врешь ты все», — кричу я. «Врет он», — говорит кто-то. «Ты не слушай, — говорит сестра. — Он ведь не в себе». — «Наши впе­ред идут», — говорю я. Мне хочется плакать и не от горя. Плачь. У тебя неопасная рана, школяр. Ты еще поживешь.
11Булат Шалвович Окуджава р. 1924Глоток свободы, или Бедный Авросимов - Роман (1965-1968)Петербург, январь 1826 г. Иван Евдокимович Авросимов работает писарем в высочайше утвержденной комиссии, записывая показания участников мятежа на Сенатской площади. В комиссии этот застен­чивый провинциал оказался благодаря протекции своего дядюшки, отставного штабс-капитана Артамона Михайловича Авросимова, ока­завшего незабываемую услугу императору Николаю Павловичу в день принесения ему присяги, 14 декабря. Мужество не покидало писаря, пока комиссия не приступила к допросам полковника Пестеля. С этой минуты с ним стали происхо­дить таинственные веши. Какая-то таинственная незнакомка добивается встречи с ним. Член комитета, граф Татищев, преследует Авро­симова в своей коляске, задавая крайне неудобные тому вопросы: можно ли попасть под обаяние государственного преступника — та­кого, как Пестель? (Бедный герой не находит ничего лучшего, как перезадать те же вопросы своему крепостному Егорушке. Тот в ужасе отмалчивается.) Единственное отдохновение — неожиданное ночное приключение с офицерами (в том числе Павлом Бутурлиным, секре­тарем Татищева) и их легкомысленными подружками, коих писарь принимает за порядочных женщин и одной, Дельфиний, в пылу ноч­ной страсти даже предлагает выйти за него замуж. Вскоре происхо­дит встреча и с таинственной незнакомкой. Она оказывается женой брата Пестеля, Владимира Ивановича Пестеля, выступившего 14 де­кабря на стороне Николая — против брата. Во время свидания Авро­симов клянется ей исполнить любую ее просьбу. Во время визита к дядюшке он знакомится с неким Аркадием Ивановичем Майбородой, капитаном, служившим у Пестеля (перед коим сам писарь уже неосознанно благоговеет), предавшим своего начальника. Авросимов ведет капитана к знакомым офицерам, где тот повторяет историю своих отношений с Пестелем, и получает в конце беседы неожиданную пощечину от Бутурлина. Наутро Майборода вновь предстает перед очами Авросимова: он дает показания в коми­тете. После чего герой наш уже более конкретно обсуждает с Амалией Петровной пути к спасению Пестеля, а затем опять хочет жениться — на этот раз на подружке Дельфиний, сенной девке Милороде. Очнувшись, он устремляется к месту службы, где получает приказ сопровождать в Малороссию арестованного подпоручика Заикина, готового указать властям место сокрытия «Русской правды» (сестрица, Настенька Заикина, регулярно поджидающая брата во дворе Петропавловской крепости, уже не раз вызывала у Авросимова искреннее желание хоть чем-нибудь ей помочь). Вручив Пестелю в его камере опросные листы, он вновь встречает на пути домой эки­паж военного министра, и Татищев, как и раньше, задает герою крайне неприятные тому вопросы о секрете пестелевского обаяния. Быстрей бы уж в дорогу! Преступника сопровождает также ротмистр Слепцов, который предлагает переночевать по дороге в его имении, Колупановке. В полудреме Авросимову постоянно является полков­ник, который ведет свои опасно-умные беседы о судьбах России — а сам все так же чертовски обаятелен! Вечер в поместье — с пением девичьего хора, роскошной трапе­зой — удался на славу. Ночью Авросимов и арестант признаются друг другу в симпатиях к Пестелю. Так что ничего удивительного не оказывается в том, что Заикин так и не может указать место, где зарыты рукописи, — он просто этого не знает. Но, поддавшись напору Слепцова, указывает на человека, это место знающего в точности: своего брата Федю. Тот указывает настоящее место хранения бумаг Пестеля, но слишком разоткровенничался с ротмистром, и тот арес­товывает и брата (Авросимов дает ему пощечину; дуэль отложена до Петербурга). На обратном пути троица вновь заезжает в Колупановку. Из какого-то не вполне ясного чувства превосходства Слепцов (и без того склонный почти одновременно демонстрировать как самые нежные, казалось бы, проявления заботы и предупредительности, так и самые гнусные качества) инсценирует нападение разбойников, и Авросимов ранит одного из нападающих — к ужасу всех остальных, уверенных, что оружия ни у кого больше нет. Заикин, назвавший шутку ротмистра «граничащей с подлостью», просит Авросимова передать записку сестре Настеньке. Тот выполняет просьбу. После чего отправляется к Амалии Петровне (та как раз разговаривает со своим мужем, братом Пестеля, — Авросимов, случайно подслушав разговор, понимает, кого та любит) и предлагает устроить побег из крепости. Появившиеся откуда-то из небытия личности (некто Фили­монов, Стародубцев и Гордон) предлагают свои услуги — сперва бес­корыстно, затем, «для скорости», требуют денег. Авросимов отказывается: но машина побега, казалось, уже завертелась помимо его воли, однако Амалия Петровна сама выдает все планы Татищеву. Министр посылает записку Бутурлину с требованием арестовать Авро­симова, — те как раз обсуждают условия предстоящей писарю дуэли со Слепцовым. Во время ареста Авросимов все отрицает, и его от­правляют в деревню, где он, женившись, судя по всему, на Настень­ке, и дожидается Мятлева с Лавинией (см. «Путешествие диле­тантов»).
12Булат Шалвович Окуджава р. 1924Путешествие дилетантов ИЗ ЗАПИСОК ОТСТАВНОГО ПОРУЧИКА АМИРАНА АМИЛАХВАРИ - Роман (1976-1978)Роман, действие в котором происходит в 1845—1855 гг., начинается с возвращения князя Сергея Мятлева и рассказчика Амирана Амилахвари после дуэли (окончившейся ничем) в просторный петербург­ский • дом князя, наполненный копиями с античных шедевров. Гостиная превращена здесь в фехтовальный зал, карточные столы снесены в одну комнату, а жилые покои заколочены, кроме третьего этажа, где и расположился князь. Сын генерал-адъютанта, он принад­лежит к элите своего времени, но, несмотря на это, нелюбим госуда­рем. Поступив после пажеского корпуса в кавалергардский полк, он был отправлен вскоре за невинную шалость в лейб-гвардии Гроднен­ский гусарский полк, а затем, после отличия на Кавказе и смерти ста­рого князя, вернулся в Петербург, где, выйдя в отставку, держит дома портрет государственного преступника Муравьева, ведет жизнь празд­ную, в беседах с Амилахвари и «хромоножкой» — описателем родо­словных древ Андреем Владимировичем Приимковым, высланным из столицы за свои антипатриотические работы, разоблачающие безнрав­ственность русской истории. Мятлеву кажется, что он влюблен в хладнокровную Анету, жену барона Фредерикса, но роман их недо­лог: та оставляет князя ради императора. Зато барон станет вскоре мятлевским начальником. В это же время Мятлев знакомится в своем парке с восьмилетним ребенком, назвавшимся господином ван Шонховеном. Он будет постоянно появляться в мятлевском парке, а затем и в самом доме, где станет распивать чаи и беседовать с его хозяи­ном. В действительности это переодетая Лавиния Тучкова (Бравура — так звали ее отца, но удочеривший девочку генерал дал ей свою фамилию), которая влюбляется в князя на всю жизнь. Но роману их суждено осуществиться не скоро. Князь еще молод, и на Невском, во время дождя, он знакомится с двадцатидвухлетней Александриной Жильцовой, дочерью декабриста (ставшего таковым «по неосторож­ности»), приехавшей в Петербург молить за томящегося в рудниках отца. На прошение ее отвечено отказом, и, несмотря на привольную жизнь в доме Мятлева, чахотка окончательно подкашивает ее силы, и Александрина бросается (вроде бы) в Неву (позднее, во время своего путешествия, Мятлев остановится в гарнизоне, куда, кажется, сбежала на самом деле Александрина, — но понять это точно ему так и не удастся). Мятлев остается в доме с верным слугою Афанасием. Князь, впрочем, довольно быстро заводит роман с графиней Натали Румян­цевой. Та соблазняет князя, беременеет от него, а затем поднимает по всему Петербургу волну слухов — князя даже вызывает к себе шеф корпуса жандармов граф Орлов. Тем временем мать выдает жи­вущую в Москве Лавинию (ей идет шестнадцатый год) за квартиро­хозяина, г-на Ладимировского. Мятлев бросается в первопрестольную, но встреча с Лавинией и знакомство с ее матерью кончаются ничем. Зато по возращении в се­верную столицу князь принужден назначить венчание с забеременев­шей (вроде бы от него) Натали на конец октября. Невеста приступает к решительной переделке любимого княжьего дома.Князь даже вынужден поступить на службу в ведомство графа Нессельроде. Возвращаясь от последнего, Мятлев заходит в лавочку г. Свербеева, где знакомится с неким г. Колесниковым, проповедую­щим ни с того ни с сего довольно крамольные идеи — революцию в Европе и пр. После чего жизнь его приобретает почти мистический характер: в дом является некто г. Тимофей Катакази, вытягивающий из князя сведения о гг. Приимкове и Колесникове. Император лично соединяет руки Натали и князя — деваться некуда, Мятлев женится, но инфлюэнца уносит жизнь молодой жены и младенца. Оправив­шись от потрясения, Мятлев садится за мемуары о погибшем своем товарище-поэте, г. Лермонтове. «Перечитав написанное, он вдруг понял, что писал не столько об убитом товарище, сколько сводил с царем личные счеты». Однако, встретив случайно г. Колесникова, князь отчего-то решается показать тому свою рукопись. Литератор в ужасе. А князь, мучимый хандрой и неясным стремлением к Лавинии, решает навестить ее мать — якобы для покупки портрета князя Сапеги, на деле — с целью разведать план дома и попытаться однаж­ды выкрасть Лавинию. Г-жа Тучкова оказывается тем не менее про­ницательнее князя и в полном иносказаний разговоре указывает ему на неосуществимость подобных намерений. Тот, однако, начинает ис­пытывать жгучую тоску по Лавинии. Наконец та и сама прибывает в Петербург (шел 1850 г.) и лично навещает князя в его доме! Происходит решительное объяснение, во время которого Лавиния просит князя просто сохранять терпение, и тогда счастье настигнет их само по себе. Здесь же бывший г-н ван Шонховен признается, что две стихотворные строчки (давно уже ставшие лейтмотивом всего ро­мана): «Помнишь ли труб заунывные звуки, / Брызги дождя, полу­свет, полутьму?..» — взяты из Некрасова. Но попытка влюбленных поговорить на октябрьском балу в Аничковом дворце оканчивается неудачей: муж не отстает от Лавинии, по­вышенный (но безуспешный) интерес к юной красавице проявляет сам император, какой-то конногвардеец нелестно о ней отзывается (вот и повод для дуэли, с которой начинается роман)... Лишь встреча с Анетой приносит радость: та берется за устройство их свиданий у себя дома. Но Лавиния признается зачем-то в своей связи мужу, и тот увозит ее в деревню. Вернувшись весною в Петербург, г. Ладимировский тем не менее теряет свою супругу: 5 мая она сбегает с кня­зем, после чего фамильный дом Мятлева рушится сам по себе. Николай распоряжается схватить беглецов, для чего за ними снаря­жена погоня во всех возможных направлениях. Влюбленные же бегут в Москву. По дороге они знакомятся с милым помещиком Иваном Евдокимовичем, у которого надолго задерживаются и который тоже каким-то образом был связан с событиями 14 декабря. Лишь в день отъезда выясняется, что это — Авросимов (см. роман «Бедный Авросимов»). Через Москву и Тулу беглецы отправляются в сторону Пятигорска, но неожиданная встреча с дружелюбно настроенным полковником фон Мюфлингом (которому на самом деле поручено задержать влюб­ленных, но которому влюбленные искренне нравятся) заставляет их повернуть в Тифлис, к родственникам Амирана. Следом, влекомый интуицией, едет и полковник, но гостеприимные грузины убеждают его не предпринимать ничего против счастливой пары. Фон Мюфлинг дает обещание — но тут, на беду, появляется Тимофей Катакази, ко­торый и задерживает Лавинию с князем. Их препровождают в Пе­тербург: князя — в крепость, Лавинию — к законному супругу. Последний надеется на восстановление семейных отношений, но бес­полезно. Хотя князя лишают титула, состояния и отправляют в бес­срочную рядовым на Кавказ, Лавиния по-прежнему любит его. Муки солдатчины усиливаются оттого, что терпеть их приходится в том самом гарнизоне, где влюбленные восстанавливали силы во время своего путешествия и где, судя по всему, и кончила свои дни Александрина. После ранения князя Лавиния вновь бросает мужа и под чужим именем поступает в сестры милосердия — чтобы быть рядом с любимым, но ее вновь под конвоем возвращают в столицу. Через некоторое время Амиран (женившийся уже на Марго, подруге Лави­нии) получает от нее письмо, где та сообщает о своем желании при­мириться с мужем и уехать с ним в Италию. Вскоре умирает Николай, и отчаявшийся уже было князь получает полное помилова­ние. Он поселяется в своем имении в Костромской губернии, куда под видом ключницы приезжает изнеможенная этой жизнью Лави­ния. Счастье их недолго: попытавшись открыть для крестьян больни­цу, а затем школу, князь умирает. Публикуемые в эпилоге письма проливают свет на некоторые подробности сей истории. Так, внезап­ный отъезд Лавинии в Италию был вызван письмом Елизаветы, се­стры Мятлева, где та объявляла несчастную причиной всех бед князя.
стр. 1 из 1
 1  
А    Б    В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.com © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира