Словари :: Хрестоматия русской литературы 20 век

#АвторПроизведениеОписание
1Чингиз Торекулович Айтматов р. 1928И дольше века длится день буранный полустанок Роман (1980)Поезда в этих краях шли с востока на запад и с запада на восток... А по сторонам от железной дороги в этих краях лежали великие пустынные пространства — Сары-Озеки, Серединные земли желтых степей. Едигей работал здесь стрелочником на разъезде Боранлы-Буранный. В полночь к нему в будку пробралась жена, Укубала, чтобы сообщить о смерти Казангапа. Тридцать лет назад, в конце сорок четвертого, демобилизовали Едигея после контузии. Врач сказал: через год будешь здоров. Но пока работать физически он не мог. И тогда они с женой решили податься на железную дорогу: может, найдется для фронтовика место охран­ника или сторожа. Случайно познакомились с Казангапом, разговори­лись, и он пригласил молодых на Буранный. Конечно, место тяжелое — безлюдье да безводье, кругом пески. Но все лучше, чем мытариться без пристанища. Когда Едигей увидел разъезд, сердце его упало: на пустынной плос­кости стояло несколько домиков, а дальше со всех сторон — степь... Не знал тогда, что на месте этом проведет всю остальную жизнь. Из них тридцать лет — рядом с Казангапом. Казангап много помогал им на первых порах, дал верблюдицу на подои, подарил верблюжонка от нее, которого назвали Каранаром. Дети их росли вместе. Стали как родные. И хоронить Казангапа придется им. Едигей шел домой после смены, думал о предстоящих похоронах и вдруг почувствовал, что земля под его ногами содрогнулась И он увидел, как далеко в степи, там, где располагался Сарозекский космодром, огненным смерчем поднялась ракета. То был экстренный вылет в связи с чрезвычайным происшествием на совместной советско-американской космической станции «Паритет». «Паритет» не реагировал на сигналы объединен­ного центра управления — Обценупра — уже свыше двенадцати часов. И тогда срочно стартовали корабли с Сары-Озека и из Невады, посланные на выяснение ситуации. ...Едигей настоял на том, чтобы хоронили покойного на далеком родовом кладбище Ана-Бейит. У кладбища была своя история. Пре­дание гласило, что жуаньжуаны, захватившие Сары-Озеки в прошлые века, уничтожали память пленных страшной пыткой: надеванием на голову шири — куска сыромятной верблюжьей кожи. Высыхая под солнцем, шири стискивал голову раба подобно стальному обручу, и несчастный лишался рассудка, становился магасуртом. Манкурт не знал, кто он, откуда, не помнил отца и матери, — словом, не осозна­вал себя человеком. Он не помышлял о бегстве, выполнял наиболее грязную, тяжелую работу и, как собака, признавал лишь хозяина. Одна женщина по имени Найман-Ана нашла своего сына, превра­щенного в манкурта. Он пас хозяйский скот. Не узнал ее, не помнил своего имени, имени своего отца... «Вспомни, как тебя зовут, — умо­ляла мать. — Твое имя Жоламан». Пока они разговаривали, женщину заметили жуаньжуаны. Она ус­пела скрыться, но пастуху они сказали, что эта женщина приехала, чтобы отпарить ему голову (при этих словах раб побледнел — для манкурта не бывает угрозы страшнее). Парню оставили лук и стрелы.Найман-Ана возвращалась к сыну с мыслью убедить его бежать. Ози­раясь, искала... Удар стрелы был смертельным. Но когда мать стала падать с вер­блюдицы, прежде упал ее белый платок, превратился в птицу и поле­тел с криком: «Вспомни, чей ты? Твой отец Доненбай!» То место, где была похоронена Найман-Ана, стало называться кладбищем Ана-Бейит — Материнским упокоем... Рано утром все было готово. Наглухо запеленутое в плотную кош­му тело Казангапа уложили в прицепную тракторную тележку. Пред­стояло тридцать километров в один конец, столько же обратно, да захоронение... Впереди на Каранаре ехал Едигей, указывая путь, за ним катился трактор с прицепом, а замыкал процессию экскаватор. Разные мысли навещали Едигея по пути. Вспоминал те дни, когда они с Казангапом были в силе. Делали на разъезде всю работу, в ко­торой возникала необходимость. Теперь молодые смеются: старые ду­раки, жизнь свою гробили, ради чего? Значит, было ради чего. ...За это время прошло обследование «Паритета» прилетевшими космонавтами. Они обнаружили, что паритет-космонавты, обслужи­вавшие станцию, исчезли. Затем обнаружили оставленную хозяевами запись в вахтенном журнале. Суть ее сводилась к тому, что у работав­ших на станции возник контакт с представителями внеземной циви­лизации — жителями планеты Лесная Грудь. Лесногрудцы при­гласили землян посетить их планету, и те согласились, не ставя в из­вестность никого, в том числе руководителей полета, так как боялись, что по политическим соображениям им запретят посещение. И вот теперь они сообщали, что находятся на Лесной Груди, рас­сказывали об увиденном (особенно потрясло землян, что в истории хозяев не было войн), а главное, передавали просьбу лесногрудцев по­сетить Землю. Для этого инопланетяне, представители технически го­раздо более развитой цивилизации, чем земная, предлагали создать межзвездную станцию. Мир еще не знал обо всем этом. Даже прави­тельства сторон, поставленные в известность об исчезновении космо­навтов, не имели сведений о дальнейшем развитии событий. Ждали решения комиссии. ...А Едигей тем временем вспоминал об одной давней истории, ко­торую мудро и честно рассудил Казангап. В 1951 г. прибыла на разъ­езд семья — муж, жена и двое мальчиков. Абуталип Куттыбаев был ровесник Едигею. В сарозекскую глухомань они попали не от хоро­шей жизни: Абуталип, совершив побег из немецкого лагеря, оказался в сорок третьем среди югославских партизан. Домой он вернулся без поражения в правах, но затем отношения с Югославией испортились,и, узнав о его партизанском прошлом, его попросили подать заявле­ние об увольнении по собственному желанию. Попросили в одном месте, в другом... Много раз переезжая с места на место, семья Абуталипа оказалась на разъезде Боранлы-Буранный. Насильно вроде никто не заточал, а похоже, что на всю жизнь застряли в сарозеках. И эта жизнь была им не под силу: климат тяжелый, глухомань, ото­рванность. Едигею почему-то больше всего было жаль Зарипу. Но все-таки семья Куттыбаевых была на редкость дружной. Абуталип был прекрасным мужем и отцом, а дети были страстно привязаны к ро­дителям. На новом месте им помогали, и постепенно они стали при­живаться. Абуталип теперь не только работал и занимался домом, не только возился с детьми, своими и Едигея, но стал и читать — он ведь был образованным человеком. А еще стал писать для детей вос­поминания о Югославии. Это было известно всем на разъезде. К концу года приехал, как обычно, ревизор. Между делом рас­спрашивал и об Абуталипе. А спустя время после его отъезда, 5 янва­ря 1953 г., на Буранном остановился пассажирский поезд, у которого здесь не было остановки, из него вышли трое — и арестовали Абуталипа. В последних числах февраля стало известно, что подследствен­ный Куттыбаев умер. Сыновья ждали возвращения отца изо дня в день. А Едигей неот­ступно думал о Зарипе с внутренней готовностью помочь ей во всем. Мучительно было делать вид, что ничего особенного он к ней не ис­пытывает! Однажды он все же сказал ей: «Зачем ты так изводишь­ся?.. Ведь с тобой все мы (он хотел сказать — я)». Тут с началом холодов снова взъярился Каранар — у него начался гон. Едигею с утра предстояло выходить на работу, и потому он вы­пустил атана. На другой день стали поступать новости: в одном месте Каранар забил двух верблюдов-самцов и отбил от стада четырех маток, в другом — согнал с верблюдицы ехавшего верхом хозяина. Затем с разъезда Ак-Мойнак письмом попросили забрать атана, иначе застрелят. А когда Едигей вернулся домой верхом на Каранаре, то узнал, что Зарипа с детьми уехали насовсем. Он жестоко избил Каранара, поругался с Казангапом, и тут Казангап ему посоветовал покло­ниться в ноги Укубале и Зарипе, которые уберегли его от беды, сохранили его и свое достоинство. Вот каким человеком был Казангап, которого они сейчас ехали хо­ронить. Ехали — и вдруг наткнулись на неожиданное препятствие — на изгородь из колючей проволоки. Постовой солдат сообщил им, что пропустить без пропуска не имеет права. То же подтвердил и началь­ник караула и добавил, что вообще кладбище Ана-Бейит подлежит ликвидации, а на его месте будет новый микрорайон. Уговоры не привели ни к чему. Кандагапа похоронили неподалеку от кладбища, на том месте, где имела великий плач Найман-Ана. ...Комиссия, обсуждавшая предложение Лесной Груди, тем време­нем решила: не допускать возвращения бывших паритет-космонавтов; отказаться от установления контактов с Лесной Грудью и изолировать околоземное пространство от возможного инопланетного вторжения обручем из ракет. Едигей велел участникам похорон ехать на разъезд, а сам решил вернуться к караульной будке и добиться, чтобы его выслушало боль­шое начальство. Он хотел, чтобы эти люди поняли: нельзя уничтожать кладбище, на котором лежат твои предки. Когда до шлагбаума оста­валось совсем немного, рядом взметнулась в небо яркая вспышка грозного пламени. То взлетала первая боевая ракета-робот, рассчитан­ная на уничтожение любых предметов, приблизившихся к земному шару. За ней рванулась ввысь вторая, и еще, и еще... Ракеты уходили в дальний космос, чтобы создать вокруг Земли обруч. Небо обваливалось на голову, разверзаясь в клубах кипящего пла­мени и дыма... Едигей и сопровождавшие его верблюд и собака, обез­умев, бежали прочь. На следующий день Буранный Едигей вновь поехал на космодром.
2Чингиз Торекулович Айтматов р. 1928Джамиля - Повесть (1958)Шел третий год войны. Взрослых здоровых мужчин в аиле не было, и потому жену моего старшего брата Садыка (он также был на фрон­те), Джамилю, бригадир послал на чисто мужскую работу — возить зерно на станцию. А чтоб старшие не тревожились за невесту, напра­вил вместе с ней меня, подростка. Да еще сказал: пошлю с ними Данияра. Джамиля была хороша собой — стройная, статная, с иссиня-черными миндалевидными глазами, неутомимая, сноровистая. С соседка­ми ладить умела, но если ее задевали, никому не уступала в ругани. Я горячо любил Джамилю. И она любила меня. Мне кажется, что и моя мать втайне мечтала когда-нибудь сделать ее властной хозяйкой нашего семейства, жившего в согласии и достатке. На току я встретил Данияра. Рассказывали, что в детстве он остал­ся сиротой, года три мыкался по дворам, а потом подался к казахам в Чакмакскую степь. Раненая нога Данияра (он только вернулся с фронта) не сгибалась, потому и отправили его работать с нами. Он был замкнутым, и в аиле его считали человеком со странностями. Но в его молчаливой, угрюмой задумчивости таилось что-то такое, что мы не решались обходиться с ним запанибрата. А Джамиля, так уж повелось, или смеялась над ним, или вовсе не обращала на него внимания. Не каждый бы стал терпеть ее выходки, но Данияр смотрел на хохочущую Джамилю с угрюмым восхищением. Однако наши проделки с Джамилей окончились однажды печаль­но. Среди мешков был один огромный, на семь пудов, и мы управля­лись с ним вдвоем. И как-то на току мы свалили этот мешок в бричку напарника. На станции Данияр озабоченно разглядывал чудо­вищный груз, но, заметив, как усмехнулась Джамиля, взвалил мешок на спину и пошел. Джамиля догнала его: «Брось мешок, я же пошу­тила!» — «Уйди!» — твердо сказал он и пошел по трапу, все сильнее припадая на раненую ногу... Вокруг наступила мертвая тишина. «Бро­сай!» — закричали люди. «Нет, он не бросит!» — убежденно про­шептал кто-то. Весь следующий день Данияр держался ровно и молчаливо. Воз­вращались со станции поздно. Неожиданно он запел. Меня поразило, какой страстью, каким горением была насыщена мелодия. И мне вдруг стали понятны его странности: мечтательность, любовь к одиночеству, молчаливость. Песни Данияра всполошили мою душу. А как изменилась Джамиля! Каждый раз, когда ночью мы возвращались в аил, я замечал, как Джамиля, потрясенная и растроганная этим пением, все ближе под­ходила к бричке и медленно тянула к Данияру руку... а потом опу­скала ее. Я видел, как что-то копилось и созревало в ее душе, требуя выхода. И она страшилась этого. Однажды мы, как обычно, ехали со станции. И когда голос Да­нияра начал снова набирать высоту, Джамиля села рядом и легонько прислонилась головой к его плечу. Тихая, робкая... Песня неожиданно оборвалась. Это Джамиля порывисто обняла его, но тут же спрыгнула с брички и, едва сдерживая слезы, резко сказала: «Не смотри на меня, езжай!» И был вечер на току, когда я сквозь сон увидел, как с реки при­шла Джамиля, села рядом с Данияром и припала к нему. «Джамилям, Джамалтай!» — шептал Данияр, называя ее самыми нежными казахскими и киргизскими именами. Вскоре задул степняк, помутилось небо, пошли холодные дожди — предвестники снега. И я увидел Данияра, шагавшего с вещ­мешком, а рядом шла Джамиля, одной рукой держась за лямку его мешка. Сколько разговоров и пересудов было в аиле! Женщины напере­бой осуждали Джамилю: уйти из такой семьи! с голодранцем! Может быть, только я один не осуждал ее.
3Чингиз Торекулович Айтматов р. 1928Прощай, Гульсары - Повесть (1966)Минувшей осенью приехал Танабай в колхозную контору, а бригадир ему и говорит: «Подобрали мы вам, аксакал, коня. Староват, правда, но для вашей работы сойдет». Увидел Танабай иноходца, а сердце у него больно сжалось. «Вот и свиделись, выходит, снова», — сказал он старому, заезженному вконец коню. Первый раз он встретился с иноходцем Гульсары после войны. Де­мобилизовавшись, Танабай работал на кузне, а потом Чоро, давниш­ний друг, уговорил ехать в горы табунщиком. Там-то впервые и увидел буланого, круглого, как мяч, малыша полуторалетку. Прежний табунщик Торгой сказал: «За такого в прежние времена в драках на скачке головы клали». Прошла осень и зима. Луга стояли зеленые-зеленые, а над ними сияли белые-белые снега на вершинах хребтов. Буланый превратился в стройного крепкого жеребчика. Одна лишь страсть владела им — страсть к бегу. Потом настало время, когда он научился ходить под седлом так стремительно и ровно, что люди ахали: «Поставь на него ведро с водой — и ни капли не выплеснется». В ту весну высоко под­нялась звезда иноходца и его хозяина. Знали о них и стар и млад. Но не было случая, чтобы Танабай позволил кому-нибудь сесть на своего коня. Даже той женщине. В те майские ночи у иноходца на­чался какой-то ночной образ жизни. Днем он пасся, обхаживая ко­былиц, а ночью, отогнав колхозный табун в лощину, хозяин скакал на нем к дому Бюбюжан. На рассвете снова мчались они по непримет­ным степным тропам к лошадям, оставшимся в лощине. Однажды случился страшный ночной ураган, и Гульсары с хозяи­ном не успели к стаду. А жена Танабая еще ночью кинулась с соседя­ми на помощь. Табун нашли, удержали в яру. А Танабая не было. «Что ж ты, — тихо сказала жена вернувшемуся блудному мужу. — Дети вон скоро взрослые, а ты...» Жена и соседи уехали. А Танабай грохнулся на землю. Лежал лицом вниз, и плечи его тряслись от рыданий. Он плакал от стыда и горя, он знал, что утратил счастье, которое выпало последний раз в жизни. А жаворонок в небе щебетал... Зимой того года в колхозе появился новый председатель: Чоро сдал дела и лежал в больнице. Новый начальник захотел сам ездить на Гульсары. Когда увели коня, Танабай уехал в степь, к табуну. Не мог успоко­иться. Осиротел табун. Осиротела душа. Но однажды утром Танабай снова увидел в табуне своего иноходца. Со свисающим обрывком недоуздка, под седлом. Сбежал, стало быть. Гульсары тянуло к стаду, к кобылам. Он хотел отгонять сопер­ников, заботиться о жеребятах. Вскоре подоспели из аила двое коню­хов, увели Гульсары обратно. А когда иноходец убежал третий раз, Танабай уже рассердился: не было бы беды. Ему стали сниться беспо­койные, тяжелые сны. И когда перед новым кочевьем заехали в аил, он не выдержал, кинулся на конюшню. И увидел то, чего так боялся: конь стоял неподвижно, между задними раскоряченными ногами тя­желела огромная, величиной с кувшин, тугая воспаленная опухоль. Одинокий, выхолощенный. Осенью того года судьба Танабая Бекасова неожиданно поверну­лась. Чоро, ставший теперь парторгом, дал ему партийное поручение: переходить в чабаны. В ноябре грянула ранняя зима. Суягные матки сильно сдали с тела, хребты выпирали. А в амбарах колхозных — все под метелку. Близилось время окота. Отары стали перебираться в предгорье, на окотные базы. То, что Танабай увидел там, потрясло его как гром среди ясного дня. Ни на что особенное он не рассчитывал, но чтобы кошара стояла с прогнившей и провалившейся крышей, с дырами в стенах, без окон, без дверей — этого не ожидал. Всюду бесхозяйст­венность, какой свет не видывал, ни кормов, ни подстилок практичес­ки нет. Да как же так можно? Работали не покладая рук. Труднее всего пришлось с очисткой ко­шары и рубкой шиповника. Разве что на фронте так доводилось вка­лывать. И однажды ночью, выходя с носилками из кошары, услышал Танабай, как замекал в загоне ягненок. Значит, началось. Танабай чувствовал, что надвигается катастрофа. Окотилась первая сотня маток. И уже слышны были голодные крики ягнят — у исто­щенных маток не было молока. Весна заявилась с дождем, туманом и снегом. И стал чабан по нескольку штук выносить синие трупики ягнят за кошару. В душе его поднималась темная, страшная злоба: зачем разводить овец, если не можем уберечь? И Танабай, и его по­мощницы еле держались на ногах. А голодные овцы уже шерсть ели друг у друга, не подпуская к себе сосунков. И тут к кошаре подъехали начальники. Один был Чоро, другой — районный прокурор Сегизбаев. Этот-то и стал корить Танабая: ком­мунист, мол, а ягнята дохнут. Вредитель, планы срываешь! Танабай в ярости схватил вилы... Еле унесли пришельцы ноги. А на третий день состоялось бюро райкома партии, и Танабая исключи­ли из ее рядов. Вышел из райкома — на коновязи Гульсары. ОбнялТанабай шею коня — лишь ему пожаловался на свою беду... Все это Танабай вспоминал теперь, много лет спустя, сидя у костра. Рядом неподвижно лежал Гульсары — жизнь покидала его. Прощался Тана­бай с иноходцем, говорил ему: «Ты был великим конем, Гульсары. Ты был моим другом, Гульсары. Ты уносишь с собой лучшие годы мои, Гульсары». Наступало утро. На краю оврага чуть тлели угольки костра. Рядом стоял седой старик. А Гульсары отошел в небесные табуны. Шел Танабай по степи. Слезы стекали по лицу, мочили бороду. Но он не утирал их. То были слезы по иноходцу Гульсары.
4Чингиз Торекулович Айтматов р. 1928Белый пароход ПОСЛЕ СКАЗКИ Повесть (1970)Мальчик с дедом жили на лесном кордоне. Женщин на кордоне было три: бабка, тетка Бекей — дедова дочь и жена главного человека на кордоне, объездчика Орозкула, а еще жена подсобного рабочего Сейдахмата. Тетка Бекей — самая несчастная на свете, потому что у нее нет детей, за это и бьет ее спьяну Орозкул. Деда Момуна прозвали расторопным Момуном. Прозвище такое он заслужил неизменной приветливостью, готовностью всегда услужить. Он умел работать. А зять его, Орозкул, хоть и числился начальником, большей частью по гостям разъезжал. За скотом Момун ходил, пасеку держал. Всю жизнь с утра до вечера в работе, а заставить уважать себя не научился. Мальчик не помнил ни отца, ни матери. Ни разу не видел их. Но знал: отец его был матросом на Иссык-Куле, а мать после развода уе­хала в далекий город. Мальчик любил взбираться на соседнюю гору и в дедов бинокль смотреть на Иссык-Куль. Ближе к вечеру на озере появлялся белый пароход. С трубами в ряд, длинный, мощный, красивый. Мальчик мечтал превратиться в рыбу, чтобы только голова у него осталась своя, на тонкой шее, большая, с оттопыренными ушами. Поплывет он и скажет отцу своему, матросу: «Здравствуй, папа, я твой сын». Расска­жет, конечно, как ему живется у Момуна. Самый лучший дедушка, но совсем не хитрый, и потому все смеются над ним. А Орозкул так и покрикивает! По вечерам дед рассказывал внуку сказку. «...Случилось это давно. Жило киргизское племя на берегу реки Энесай. На племя напали враги и убили. Остались только мальчик и девочка. Но потом и дети попали в руки врагов. Хан отдал их Рябой Хромой Старухе и велел покончить с киргизами. Но когда Рябая Хро­мая Старуха уже подвела их к берегу Знесая, из леса вышла матка маралья и стала просить отдать детей. «Люди убили у меня моих оле­нят, — говорила она. — А вымя мое переполнилось, просит детей!» Рябая Хромая Старуха предупредила: «Это дети человеческие. Они вырастут и убьют твоих оленят. Ведь люди не то что зверей, они и друг друга не жалеют». Но мать-олениха упросила Рябую Хромую Старуху, а детей, теперь уже своих, привела на Иссык-Куль. Дети выросли и поженились. Начались роды у женщины, мучи­лась она. Мужчина перепугался, стал звать мать-олениху. И послы­шался тогда издали переливчатый звон. Рогатая мать-олениха при­несла на своих рогах детскую колыбель — бешик. А на дужке бешика серебряный колокольчик звенел. И тотчас разродилась женщина. Первенца своего назвали в честь матери-оленихи — Бугубаем. От не­го и пошел род Бугу. Потом умер один богатей, и его дети задумали установить на гробнице рога марала. С тех пор не было маралам пощады в иссык-кульских лесах. И не стало маралов. Опустели горы. А когда Рогатая мать-олениха уходила, сказала, что никогда не вернется». Снова настала осень в горах. Вместе с летом для Орозкула отходи­ла пора гостеваний у чабанов и табунщиков — приходило время рас­считываться за подношения. Вдвоем с Момуном они тащили по горам два сосновых бревна, и оттого Орозкул был зол на весь свет. Ему бы в городе пристроиться, там умеют уважать человека. Культур­ные люди... И за то, что подарок получил, бревна потом таскать не приходится. А ведь в совхоз наведывается милиция, инспекция — ну как спросят, откуда лес и куда. При этой мысли в Орозкуле вскипела злоба ко всему и всем. Хотелось избить жену, да дом был далеко. Тут еще этот дед увидел маралов и чуть не до слез дошел, точно встретил братьев родных. И когда совсем близко было до кордона, окончательно повздорили со стариком: тот все отпрашивался внука, пригулка этого, забрать из школы. До того дошло, что бросил в реке застрявшие бревна и уска­кал за мальчишкой. Не помогло даже, что Орозкул съездил его по го­лове пару раз — вырвался, сплюнул кровь и ушел. Когда дед с мальчиком вернулись, узнали, что Орозкул избил жену и выгнал из дома, а деда, сказал, увольняет с работы. Бекей выла, проклинала отца, а бабка зудела, что надо покориться Орозкулу, просить у него прощения, а иначе куда идти на старости лет? Дед ведь в руках у него... Мальчик хотел рассказать деду, что видел в лесу маралов, — верну­лись все-таки! — да деду было не до того. И тогда мальчик снова ушел в свой воображаемый мир и стал умолять мать-олениху, чтоб принесла Орозкулу и Бекей люльку на рогах. На кордон тем временем приехали люди за лесом. И пока вытас­кивали бревно и делали прочие дела, дед Момун семенил за Орозкулом, точно преданная собака. Приезжие тоже увидели маралов — видно, звери были непуганые, из заповедника. Вечером мальчик увидел во дворе кипевший на огне казан, от ко­торого исходил мясной дух. Дед стоял у костра и был пьян — маль­чик никогда его таким не видел. Пьяный Орозкул и один из приезжих, сидя на корточках у сарая, делили огромную груду свежего мяса. А под стеной сарая мальчик увидел рогатую маралью голову. Он хотел бежать, но ноги не слушались — стоял и смотрел на обезобра­женную голову той, что еще вчера была Рогатой матерью-оленихой. Скоро все расселись за столом. Мальчика все время мутило. Он слышал, как опьяневшие люди чавкали, грызли, сопели, пожирая мясо матери-оленихи. А потом Сайдахмат рассказал, как заставил деда застрелить олениху: запугал, что иначе Орозкул его выгонит. И мальчик решил, что станет рыбой и никогда не вернется в горы. Он спустился к реке. И ступил прямо в воду...
стр. 1 из 1
 1  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц    Ч    Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.com © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира