Словари :: Хрестоматия русской литературы 20 век

#АвторПроизведениеОписание
1Гайто Газданов 1903-1971Вечер у Клэр - Роман (1929)Франция, конец 20-х гг. нашего века. Герой романа — молодой рус­ский эмигрант, повествование ведется от его имени. Он влюблен в Клэр. Клэр — истая француженка, она то дразнит поклонника, то позволяет ему надеяться на свою благосклонность. Она больна, и герой просижи­вает у нее целые вечера. Затем она выздоравливает и требует, чтобы он сопровождал ее в кинематограф. После кинематографа и позднего сиде­ния в кафе Клэр приглашает героя выпить чашку чая. У нее опять рез­кая смена настроения — теперь она раздражена. Когда герой, оправдываясь, говорит, что ждал этой встречи десять лет и ничего не просит у нее, глаза Клэр темнеют. Клэр обнимает его, говоря: «Как, вы не понимали?..» И ночью, лежа рядом с уснувшей Клэр, герой вспо­минает свою жизнь и свою первую встречу с этой женщиной. Детство. Семья часто переезжает. Отец, воспоминания о котором так дороги герою, лесничий. Он предан семье, поглощен «химическими опытами, географическими работами и общественными вопросами». На ночь отец рассказывает сыну бесконечную сказку: всей семьей они плы­вут на корабле, на котором капитан — сам мальчик, Коля. Мать, молча­ливая, поглощенная чтением, глубоко чувствующая. Сестры. Мир и лад в семье. Но очень скоро все обрывается: Коле всего восемь лет, когда отец умирает. Мать от горя почти не разговаривает, лишь ходит по комнате. Вскоре, одна за другой, умирают и сестры. Мальчик много читает, все без разбора. «Я думаю, что это время усиленного чтения и развития, бывшее эпохой моего совершенно бес­сознательного существования, я мог бы сравнить с глубочайшим ду­шевным обмороком». Коля поступает в кадетский корпус, затем в гимназию. Он легко учится, сходится с товарищами, дерзит начальст­ву. Эта жизнь тяжела для него и бесплодна. Мальчик поглощен собст­венным внутренним миром: «Мне всю жизнь казалось — даже когда я был ребенком, — что я знаю какую-то тайну, которой не знают другие <...> Очень редко, в самые напряженные минуты моей жизни, я испытывал какое-то мгновенное, почти физическое пере­рождение и тогда приближался к своему слепому знанию, неверному постижению чудесного». Четырнадцати лет, летом 1917 г. на площадке гимнастического об­щества Николай впервые встречается с шестнадцатилетней Клэр. Отец Клэр, коммерсант, временно живет со всем своим семейством на Украине. Герой влюбляется в Клэр, часто бывает у нее. Затем, обидевшись на ее мать, перестает приходить, но образ Клэр продолжает преследовать его. Однажды поздним зимним вечером он встречает Клэр, и она сооб­щает ему, что вышла замуж. Николай провожает ее. Но когда Клэр, сказав, что ни родителей ее, ни мужа нет в городе, приглашает его к себе, он отказывается. «Я хотел пойти за ней и не мог. Снег все шел по-прежнему и исчезал на лету, и в снегу клубилось и пропадало все, что я знал и любил до тех пор. И после этого я не спал две ночи». Следующая их встреча происходит лишь через десять лет. Николай решает вступить в белую армию, считая, что правда на их стороне. Разговор с дядей Виталием показывает юноше, что в этой войне каждая из сторон считает себя правой, но его это не смущает. Он все-таки идет воевать за белых, «так как они побеждаемые». В то же время дядя Виталий, кадровый офицер, человек «с почти феодаль­ными представлениями о чести и праве», полагает, что правда на сто­роне красных. Николай прощается с матерью со всей жестокостью своих шестнадцати лет и уходит воевать — «без убеждений, без энту­зиазма, исключительно из желания вдруг увидеть и понять на войне такие новые вещи», которые, быть может, переродят его. Служба на бронепоезде, трусость и храбрость окружающих, тяжелый военный быт — все это окружает Николая до самого разгрома армии. Самого его от грозивших опасностей ограждает своеобразная глухота, неспо­собность немедленного душевного отклика на то, что с ним случается. Оказавшись на борту парохода и глядя на горящую Феодосию, Нико­лай вспоминает о Клэр. И мысли о ней снова заполняют его вообра­жение, тысячи воображаемых разговоров и положений роятся у него в голове, сменяясь новыми. В этот вымышленный мир не доходят от­звуки и образы прежней его жизни, точно натыкаясь на незримую воздушную стену, «но столь же непреодолимую, как та огненная пре­града, за которой лежали снега и звучали последние ночные сигналы России». Во время плавания по Черному морю Николаю мерещатся картины далеких японских гаваней, пляжи Борнео и Суматры — от­звуки рассказов отца. Под звуки корабельного колокола пароход при­ближается к Константинополю, а Николай полностью поглощен предвкушением будущей встречи с Клэр. «Мы плыли в морском ту­мане к невидимому городу; воздушные пропасти разверзались за нами; и во влажной тишине этого путешествия изредка звонил коло­кол — и звук, неизменно нас сопровождавший, только звук колокола соединял в медленной своей прозрачности огненные края и воду, от­делявшие меня от России, с лепечущим и сбывающимся, с прекрас­ным сном о Клэр...»
2Гайто Газданов 1903-1971Призрак Александра Вольфа - Роман (1947-1948)Самое яркое и самое тягостное воспоминание героя романа (в даль­нейшем мы так и будем именовать его — герой, потому что у рассказчика^ молодого журналиста, русского эмигранта в Париже, нет имени, роман написан от первого лица) — воспоминание о совер­шенном в годы гражданской войны убийстве. Как-то раз летом, на юге России, после окончания боя герой едет на вороной кобыле по пустынной дороге, и больше всего ему хочется спать. На одном из поворотов дороги лошадь тяжело и мгновенно падает на полном скаку. Поднявшись на ноги, герой видит приближающегося к нему всадника на огромном белом коне. Всадник вскидывает к плечу вин­товку. У героя винтовки давно нет, зато есть револьвер, который он с трудом вытаскивает из новой и тугой кобуры, и стреляет. Всадник па­дает. Герой с трудом подходит к нему. Этот человек — белокурый, лет двадцати двух или двадцати трех — явно умирает, кровь пузырит­ся у него на губах. Он открывает помутневшие глаза, не говорит ни слова и вновь закрывает их. Порыв ветра доносит до героя топот не­скольких лошадей. Чувствуя опасность, он быстро уезжает на жереб­це убитого. За несколько дней до того как покинуть Россию, герой продает жеребца, револьвер выбрасывает в море, и от всего эпизода у него остается только тягостное воспоминание. Через несколько лет, когда он уже давно живет в Париже, ему попадается сборник расска­зов одного английского автора, имя которого — Александр Вольф — было совершенно незнакомым. Рассказ «Приключение в степи» пора­жает героя. Начинается он с похвалы белому жеребцу («Он был на­столько хорош, что мне хотелось бы его сравнить с одним из тех коней, о которых говорится в Апокалипсисе»). Дальше следует описа­ние сцены, пережитой героем: невыносимо жаркий день, петляющая дорога, всадник на вороной кобыле, упавший вместе с нею. Белый жеребец продолжал идти к тому месту, где, как писал автор, с непо­нятной неподвижностью стоял человек с револьвером. Потом автор задержал стремительный ход коня и приложил винтовку к плечу, но вдруг почувствовал смертельную боль в теле и горячую тьму в глазах. В предсмертном бреду он почувствовал, что над ним кто-то стоит, он открыл глаза, чтобы увидеть свою смерть. К его удивлению, над ним склонился мальчик лет пятнадцати, с бледным, усталым лицом и дале­кими, возможно сонными, глазами. Затем мальчик отошел, а автор снова лишился чувств и пришел в себя лишь много дней спустя в гос­питале. «То, что он попал в меня, — писал Александр Вольф, — было, скорее всего, случайно, но, конечно, я был бы последним чело­веком, который бы его в этом упрекнул». Герой понимает, что автор книги, Александр Вольф, и есть чело­век, в которого он стрелял. Непонятным остается только, как он мог оказаться английским писателем. Герою хочется повидаться с Воль­фом. Оказавшись в Лондоне, он приходит к директору издательства, выпустившего книгу, но оказывается, что Вольфа в Англии нет. В Париже герой должен сделать репортаж о финале чемпионата мира по боксу. Незнакомая молодая женщина просит провести ее на матч, причем, замечает герой, такое обращение к чужому человеку не характерно для нее. Женщина оказывается соотечественницей героя. Их знакомство продолжается. Елена Николаевна — так зовут жен­щину — недавно овдовела, муж ее был американцем, сама она неко­торое время жила в Лондоне. Они становятся любовниками, чувство к Елене преображает для героя мир — «все показалось мне изменившимся и иным, как лес после дождя». Но что-то в Елене остается закрытым для героя, и он убежден, что на известный период ее жизни «легла какая-то тень». Однажды она рассказывает ему, как в Лондоне в гостях у друзей по­знакомилась с человеком, который вскоре стал ее любовником. Чело­век этот был умен, образован, он открыл ей целый мир, которого она не знала, и «на всем этом был налет холодного и спокойного отчая­ния», которому она не переставала внутренне сопротивляться. «Самые лучшие, самые прекрасные вещи теряли свою прелесть, как только он касался их». Но его притягательность была непреодолима. На длительном пути навстречу смерти его поддерживало употребле­ние морфия. Он пытался приучить к морфию и Елену Николаевну, но это ему не удалось. Влияние этого человека на нее было огромно: то, что казалось ей важным и существенным, неудержимо и, как каза­лось ей, безвозвратно теряло свою ценность. Последним усилием воли она собрала вещи и уехала в Париж. Но до этого Елена сделала все, что могла, чтобы вернуть его к нормальной жизни. В последнем раз­говоре с ней он сказал, что она никогда уже не станет такой, как прежде, потому что это маловероятно и потому что он этого не до­пустит. Уехав от него, Елена убедилась, что он во многом был прав. Она была отравлена его близостью и только теперь начинает чувство­вать, что, может быть, это не безвозвратно. В русском ресторане герой застает своего знакомого, Владимира Петровича Вознесенского, который прежде рассказывал ему об Алек­сандре Вольфе (в частности, о том, что именно к Вольфу ушла его лю­бовница, цыганка Марина). Вознесенский знакомит героя с сидящим рядом человеком; оказывается, что это — Александр Вольф. Герой, увидевшись с Вольфом на следующий день, рассказывает свою часть описанной в рассказе истории. Разговор прерывает приход Вознесен­ского, и Вольф с героем встречаются еще раз. Вольф упоминает о цели своего приезда в Париж — это «решение одной сложной пси­хологической проблемы». Анализируя свои впечатления после встреч с Вольфом, герой понимает, что Вольф несет с собой смерть или идет навстречу ей, олицетворяя слепое движение. Герой, написав статью о внезапной драматической гибели париж­ского грабителя, «курчавого Пьеро», с которым он был знаком, ощу­щает тоску и подавленность. Единственный человек, которого ему хочется увидеть, это Елена. И, не дожидаясь четырех часов, когда она обещала прийти к нему, он сам едет к ней, открывает дверь своим ключом и слышит из ее комнаты повышенные голоса. Затем раздает­ся страшный крик Елены: «Никогда, ты слышишь, никогда!» — и слышится звон разбитого стекла и выстрел. Выхватывая револьвер, герой вбегает в комнату, видит Елену и человека с направленным на нее оружием и стреляет в него, не целясь. Видит кровь на белом платье Елены — она ранена в левое плечо. Затем наклоняется над упавшим человеком и — «время заклубилось и исчезло» — видит перед собой мертвые глаза Александра Вольфа.
3Георгий Николаевич Владимов р. 1932Три минуты молчания - Роман (1969)Сенька Шалый (Семен Алексеевич) решил поменять свою жизнь. Хватит. Ему уже скоро двадцать шесть — вся молодость в море оста­лась. В армии на флоте служил, демобилизовавшись, решил перед воз­вращением домой подзаработать в море, да так и остался на Атлантике «сельдяным» матросом. Морская жизнь его мало походила на то, о чем мечталось в отрочестве, — три месяца тяжелейшей рабо­ты на промысле, тесный кубрик, набитый такими же, как и он, рабо­тягами-бичами, в каждом рейсе новыми. И почти всегда сложные — из-за Сенькиного независимого характера — отношения с боцманом или капитаном. Между рейсами неделя-две на берегу, и снова — в море. Зарабатывал, правда, прилично, но деньги не задерживались — вылетали в компаниях со случайными собутыльниками. Бессмыслен­ность такой жизни томила Сеньку. Пора жить всерьез. Уехать отсюда и увезти с собой Лилю. Знакомством с этой девуш­кой Сенька дорожил — это первая женщина, с которой он мог гово­рить всерьез о том, что его мучило. Но повернуть судьбу не получилось. Во время прощального обхода порта прилипли к нему два береговых бича-попрошайки, куртку по­могли купить, пошли вместе обмывать. И захмелевшему Сеньке стало вдруг жалко двух попрошаек. С этой Сенькиной жалости, над кото­рой посмеивались многие, все и пошло. Сенька пригласил их на вечер в ресторан, отметить его уход с моря. И только что встреченную в столовой буфетчицу Клавку, красивую, языкастую, — из породы хищ­ниц, как показалось сразу Сеньке, — тоже позвал. И в институт забе­жал, где работала Лиля, сообщить о своем решении и пригласить на вечер. Но праздника не получилось. Сенька оглядывался на дверь, ожидая Лилю, а она все не шла. Сеньке совсем стало тошно сидеть с этими чужими для него людьми, слушать насмешливые реплики Клавки. Бросив компанию, он ринулся в дальний пригород к безот­ветной и верной Нинке. У Нинки же сидел молоденький солдатик, и видно было, что им хорошо вдвоем. Даже морду бить солдатику не захотелось — не за что. Да и Нинку жалко. И снова Сенька оказался на ночной промерзшей улице. Идти было некуда. Здесь-то и нашли его недавние собутыльники, повезли догуливать к Клавке. Что было потом, Сенька вспоминал уже в милиции: помнит, что пили, что он объяснялся Клавке в любви, что били его там, выбросили на улицу, он скандалил, приехала милиция. И еще обнаружил Сенька, что от тех тысячи двухсот рублей, полученных за последний рейс, на которые он собирался новую жизнь начать, остались у него сорок копеек. Ограби­ли его бичи с Клавкой... На следующее утро Сенька метался по каби­нетам пароходства, оформляясь в рейс на траулере «Скакун». Снова — в море. На «Скакуне» никого, кроме деда, старшего механика Бабилова, знакомых не оказалось. Но не страшно — вроде все свои люди. С ра­дистом Сенька даже пытался выяснить, плавали они вместе или нет, очень уж знакомыми друг другу показались — и судьба одна, и та жедушевная маета, и мысли мучают одни: что нужно человеку, чтобы жизнь была настоящая? Работа, друзья, женщина. Но к своей непо­мерно тяжелой и опасной работе Сенька любви не испытывал. Отно­шения с Лилей крайне неопределенные. А настоящий друг один — дед, Бабилов, да и тот Сеньке вроде отца. Но долго сосредоточиваться на душевной маете не позволяла работа. Сенька быстро втянулся в тяжелую и по-своему увлекательную промысловую жизнь. Монотон­ность ее была разбита заходом на плавбазу, где удалось увидеть Лилю. Встреча не прояснила их отношения. «Я так и думала, что твои слова о перемене жизни останутся словами. Ты такой, как и все, — обык­новенный», — чуть свысока сказала Лиля. Случилась на плавбазе еще более удивительная встреча — с Клавкой. Но та не только не смути­лась, увидев перед собой Сеньку, но как бы даже обрадовалась: «Что ж ты, миленький, волком на меня смотришь?» — «За что вы меня били? За что ограбили?» — «Ты что, меня считаешь виноватой? Но то были твои друзья, не мои. А денег твоих, сколько смогла, отобрала у них, для тебя спрятала». И Сенька вдруг засомневался: а вдруг она говорит правду? Во время стоянки у плавбазы «Скакун» крепко «приложился» кормой к носу соседнего траулера и получил пробоину. На траулер прибыл начальник из пароходства Граков, давний враг деда. Граков предложил команде после незначительного ремонта продолжить пла­вание: «Что за паника?! Мы в наше время и не в таких условиях ра­ботали». Насчет пробоины дед не спорил с Граковым. Заварить — и все дела. Гораздо серьезнее другое: от удара могла ослабеть обшивка судна, и потому нужно срочно возвращаться в порт для ремонта. Но деда не послушали, капитан и команда согласились с предложением Гракова. Пробоину заварили, и судно, получив штормовое предуп­реждение, отошло от базы, прихватив — это уж Сенька устроил — и Гракова. Отдавая концы, Сенька сделал вид, будто не знает, что Гра­ков все еще на судне: ничего, пусть попробует нашей жизни. Граков не смутился, и когда эхолот показал близость большого косяка рыбы, по его инициативе капитан принял решение выметывать сети. Делать этого в шторм не следовало бы, но капитану хотелось показать себя перед начальством. Сети выметали, а когда пришло время поднимать их на палубу, шторм усилился, работать стало невозможно. Более того, выметанные сети представляли серьезную опасность, лишая судно маневренности в шторм. По-хорошему их следовало бы отру­бить. Но брать на себя такую ответственность капитан не решался... И вот тут случилось то, о чем предупреждал дед, — отошла обшивка. В трюм стала поступать вода. Попробовали вычерпать ее. Но обнару- жилось, что вода уже в машинном отделении. И нужно останавливать машину, холодная вода повредила ее, нужен срочный ремонт. Капи­тан воспротивился, и дед своей волей остановил машину. Потерявшее управление судно тащило к скалам. Радист дал в эфир сигнал 5О5. Смерть, казалось, была совсем близко. И Сенька решается на единст­венное, что он еще может сделать, — самовольно перерубает трос, удерживающий выметанные сети. Заработала на малых оборотах ма­шина, но судно по-прежнему не справлялось с ветром. Надежда на то, что плавбаза подойдет к ним раньше, чем их выбросит на скалы, таяла. И в этой ситуации дед вдруг предложил капитану идти на по­мощь тонувшему рядом норвежскому траулеру. Люди, уже опустив­шие руки в борьбе за собственную жизнь, начали делать все, чтобы спасти тонущих норвежцев. Удалось подойти к гибнущему траулеру и по переброшенному с судна на судно тросу переправить на «Скаку­на» норвежских рыбаков. И настал самый страшный момент — их судно потащило к скалам. Сенька, как и все, приготовился к гибели. Но смерть прошла мимо — «Скакуну» удалось проскочить в узкий проход, и он оказался в заливчике со спокойной водой. На сле­дующий день к ним подошел спасательный катер, а затем — плавба­за. По случаю банкета в честь спасенных норвежцев рыбаки со «Скакуна» поднялись на плавбазу. Проходившая по коридору мимо смертельно уставших людей Лиля даже не узнала Сеньку. Зато его ра­зыскала всерьез напуганная известиями о бедах «Скакуна» Клавка. На банкет Сенька не попал, они заперлись с Клавкой в ее каюте. Нако­нец-то он увидел рядом с собой по-настоящему умную и любящую его женщину. Только расставание получилось тяжелым — надорван­ная прежними неудачами Клавка отказалась говорить о том, что может их ждать дальше. Судно вернулось в порт, так и не закончив рейса. Сенька бродил по городу в привычном одиночестве, пытаясь осознать то, что откры­лось ему в этом рейсе. Оказывается, работа, которую он почти нена­видел, люди, бичи и рыбаки, которых он никогда особенно всерьез не принимал, а только терпел рядом, и есть настоящая работа и настоя­щие люди. Ясно, что он потерял Лилю. А может, ее и не было вовсе. Грустно, что счастье, которое подарила ему судьба, сведя с Клавкой, оказалось коротким. Но в его жизни есть все, по чему он тосковал, нужно только уметь увидеть и правильно оценить реальность. И ка­жется, Сенька обрел способность это видеть и понимать. Случайно на вокзале, где он сидел в буфете, Сенька снова увидел Клавку. Она собралась к родственникам, и, провожая ее, Сенька нашел простые и точные слова о том, что значила для него их встреча. Слова эти решили все. Они вместе вернулись в Клавкину кварти­ру. Все-таки удалось ему поменять свою жизнь, пусть не так, как хо­телось, но удалось.
4Георгий Николаевич Владимов р. 1932Большая руда - Повесть (1962)Виктор Пронякин стоял над гигантской овальной чашей карьера. Тени облаков шли по земле косяком, но ни одна не могла накрыть сразу весь карьер, все пестрое, движущееся скопище машин и людей внизу. «Не может быть, чтобы я здесь не зацепился», — думал Про­някин. А надо было. Пора уже где-то осесть. За восемь лет шофер­ской жизни он помотался достаточно — и в саперной автороте служил, и кирпич на Урале возил, и взрывчатку на строительстве Ир­кутской ГЭС, и таксистом был в Орле, и санаторским шофером в Ялте. А ни кола ни двора. Жена по-прежнему у родителей живет. А как хочется иметь свой домик, чтоб и холодильник был, и телевизор, а самое главное - дети. Ему под тридцать, а жене и того больше. Пора. Здесь он и осядет. Начальник карьера Хомяков, посмотрев документы, спросил: «На дизелях работал?» — «Нет». - «Взять не можем». — «Без ра­боты я отсюда не уйду», - уперся Пронякин. «Ну смотри, есть в бригаде Мацуева «МАЗ», но это адская работа». «МАЗ», который показал Виктору Мацуев, напоминал скорее ме­таллолом, чем машину. «Ремонтировать ее надо только сможешь ли? Подумай и приходи завтра». - «Зачем завтра? Сейчас и начну» , -сказал Пронякин. Неделю с утра до вечера возился он с машиной, в поисках запчастей даже свалки обшарил. Но сделал. Наконец-то, он смог приступить к работе на карьере. Его «МАЗ» хоть и обладал хорошей проходимостью, но для того чтобы выпол­нить норму, Виктору нужно было сделать на семь ездок больше, чем всем остальным в бригаде, работающим на мощных «ЯАЗах». Это было непросто, но первый же день работы показал, что как профес­сионал Пронякин не имеет соперников в бригаде, а может, и на всем карьере. «А ты, как я погляжу, лихой, — сказал ему бригадир Мацуев. — Ездишь, как Бог, всех обдираешь». И непонятно было Пронякину, с восхищением это сказано или с осуждением. А через некоторое время разговор имел продолжение: «Торопишься, — сказал брига­дир. — Ты сначала здесь пуд соли съешь с нами, а потом и претен­дуй». Претендуй на что? На хорошие заработки, на лидерство — так понял Пронякин. И еще понял, что его приняли за рвача и крохобо­ра. «Нет уж, — решил Виктор, — подстраиваться я не буду. Пусть думают, что хотят. Я не нанялся ходить в учениках. Мне заработать нужно, жизнь обстроить, обставить, как у людей». Отношения с бри­гадой не заладились. А тут еще дожди зарядили. По глинистым доро­гам карьера машины не ходили. Работа остановилась. «Совсем в гиблое место попал ты, Пронякин», — тяжело размышлял Виктор. Ждать становилось невыносимо. И пришел день, когда Пронякин не выдержал. С утра было сухо и солнце обещало полноценный рабочий день. Пронякин сделал четыре ездки и стал делать пятую, как вдруг увидел крупные капли дождя, упавшие на ветровое стекло. У него опять упало сердце — пропал день! И, свалив породу, Пронякин погнал свой «МАЗ» в быстро пус­теющий под дождем карьер. В отличие от мощных «ЯАЗов» «МАЗ» Пронякина мог подняться по карнизику карьерной дороги. Опасно, конечно. Но при умении — можно. Выезжая из карьера в первый раз, он увидел угрюмо стоявших у обочины шоферов и услышал чей-то свист. Но ему было уже все равно. Он будет работать. Во время обеда в столовой к нему подошел Федька из их бригады: «Смелый ты, конечно, но зачем же нам в морду-то плюешь? Если ты можешь, а мы нет, зачем выставляешься? Если из-за денег, так мы тебе дадим». И отошел. У Пронякина появилось желание прямо сейчас собраться и уехать домой. Но — некуда. Он уже вызвал к себе жену, она как раз сейчас в дороге. Пронякин снова спустился в пустой карьер. Экс­каваторщик Антон вертел в руках кусок синеватого камня: «Что это? Неужели руда?!» Вся стройка давно уже с волнением и нетерпением ждала момента, когда наконец пойдет большая руда. Ждал и волно­вался, что бы ни думала о нем бригада, и Пронякин. И вот она — руда. Куски руды Виктор повез начальнику карьера. «Рано обрадовался, — остудил его Хомяков. — Такие случайные вкрапления в породе уже находили. А потом снова шла пустая порода». Пронякин ушел. «Слушай, — сказал ему экскаваторщик Антон внизу, — я все гребу и гребу, а руда не кончается. Кажется, действительно дошли». Пока только двое они и знали о случившемся. Вся стройка по случаю дождя стояла. И Пронякин, чувствуя, что наконец-то судьба расщед­рилась — именно его выбрала везти первый самосвал с рудой из одного из величайших карьеров, — никак не мог успокоиться от ра­дости. Он гнал перегруженную машину наверх: «Я им всем дока­жу» , — думал он, имея в виду и свою бригаду, и начальника карьера, и весь мир. Когда были пройдены все четыре горизонта карьера и ос­тавалось чуть-чуть, Пронякин чуть резче, чем надо, повернул руль — колеса заскользили и грузовик поволокло в сторону. Виктор сжал руль, но остановить машину уже не мог — переваливаясь с боку на бок, самосвал сползал с одного горизонта на другой, переворачиваясь и ускоряя падение. Последним осознанным движением Пронякин смог выключить двигатель вконец разбитой машины. В тот же день его проведывала в больнице бригада. «Ты на нас зуба не имей, — виновато сказали ему. — Поправляйся. С кем не случается. А ты человек с широкой костью, из таких, как ты, энергия прямо прет. Такие не умирают». Но по лицам товарищей Виктор понял: плохо дело. Оставшись один на один со своей болью, Проня­кин попытался вспомнить, когда он был в этой жизни счастлив, и по­лучилось у него, что только в первые дни со своей женой да вот сегодня, когда он вез большую руду наверх. ...В день, когда серый почтовый вездеход увозил тело Пронякина в морг белгородской больницы, пошла наконец руда. В четыре часа по­полудни паровоз, украшенный цветами и кленовыми ветками, дал торжествующе-долгий гудок и потащил первые двенадцать вагонов большой руды.
5Георгий Николаевич Владимов р. 1932Верный Руслан - Повесть (1963-1965)Сторожевой пес Руслан слышал, как всю ночь снаружи что-то выло, со скрежетом раскачивало фонари. успокоилось только к утру. При­шел хозяин и повел его наконец-то на службу. Но когда дверь откры­лась, в глаза неожиданно хлынул белый яркий свет. Снег — вот что выло ночью. И было что-то еще, заставившее Руслана насторожиться. Необычайная, неслыханная тишина висела над миром. Лагерные во­рота открыты настежь. Вышка стояла совсем разоренной — один прожектор валялся внизу, заметанный снегом, другой повис на про­воде. Исчезли с нее куда-то и белый тулуп, и ушанка, и черный реб­ристый ствол, всегда повернутый вниз. А в бараках, Руслан это почувствовал сразу, никого не было. Утраты и разрушения ошеломи­ли Руслана. Сбежали, понял пес, и ярость захлестнула его. Натянув поводок, он поволок хозяина за ворота — догонять! Хозяин зло при­крикнул, потом отпустил с поводка и махнул рукой. «Ищи» — так понял его Руслан, но только никакого следа он не почувствовал и рас­терялся. Хозяин смотрел на него, недобро кривя губы, потом медлен­но потянул автомат с плеча. И Руслан понял: все! Только не ясно, за что? Но хозяин лучше знает, что делать. Руслан покорно ждал. Что-то мешало хозяину выстрелить, тарахтение какое-то и лязг. Руслан огля­нулся и увидел приближающийся трактор. А далее последовало что-то совсем невероятное — из трактора вылез водитель, мало похожий на лагерника, и заговорил с хозяином без страха, напористо и весело: «Эй, вологодский, жалко, что служба кончилась? А собаку бы не тро­гал. Оставил бы нам. Пес-то дорогой». — «Проезжай, — сказал хозя­ин. — Много разговариваешь». Хозяин не остановил водителя даже тогда, когда трактор начал крушить столбы лагерной ограды. Вместо этого хозяин махнул Руслану рукой: «Уходи. И чтоб я тебя больше не видел». Руслан подчинился. Он побежал по дороге в поселок, вначале в тяжком недоумении, а потом, вдруг догадавшись, куда и зачем его послали, во весь мах. ...Утром следующего дня путейцы на станции наблюдали картину, которая, вероятно, поразила бы их, не знай они ее настоящего смыс­ла. Десятка два собак собрались на платформе возле тупика, расхажи­вали по ней или сидели, дружно облаивая проходившие поезда. Звери были красивы, достойны, чтобы любоваться ими издали, взойти на платформу никто не решался, здешние люди знали — сойти с нее будет много сложнее. Собаки ждали заключенных, но их не привезли ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю, ни через две. И количество их, приходящих на платформу, начало уменьшаться. Рус­лан тоже каждое утро прибегал сюда, но не оставался, а, проверив караул, бежал в лагерь, — здесь, он чувствовал это, еще оставался его хозяин. В лагерь бегал он один. Другие собаки постепенно начали об­живаться в поселке, насилуя свою природу, соглашались служить у новых хозяев или воровали кур, гонялись за кошками. Руслан терпел голод, но еду из чужих рук не брал. Единственным кормом его были полевые мыши и снег. От постоянного голода и болей в животе сла­бела память, он начинал превращаться в шелудивого бродячего пса, но службу не оставлял — каждый день являлся на платформу, а потом бежал в лагерь. Однажды он почувствовал запах хозяина здесь, в поселке. Запах привел его в вокзальный буфет. Хозяин сидел за столиком с каким-то потертым мужичком. «Подзадержался ты, сержант, — говорил ему Потертый. — Все ваши давно уже подметки смазали». — «Я задание выполнял, архив стерег. Вот вы все сейчас на свободе и думаете, что до вас не добраться, а в архиве все значитесь. Чуть что, и сразу всех вас — назад. Наше время еще наступит». Хозяин обрадовался Русла­ну: «Вот на чем наша держава стоит». Он протянул хлеб. Но Руслан не взял. Хозяин озлился, намазал хлеб горчицей и приказал: «Взять!» Вокруг раздались голоса: «Не мучь собаку, конвойный!» — «Отучать его надо. А то все вы жалостливые, а убить ни у кого жалости нет», — огрызался хозяин. Нехотя разжав клыки, Руслан взял хлеб и оглянулся, куда бы его положить. Но хозяин с силой захлопнул его челюсти. Отрава жгла изнутри, пламя разгоралось в брюхе. Но еще страшнее было предательство хозяина. Отныне хозяин стал его вра­гом. И потому на следующий же день Руслан откликнулся на зов По­тертого и пошел за ним. Оба оказались довольны, Потертый, считающий, что приобрел верного друга и защитника, и Руслан, кото­рый все-таки вернулся к своей прежней службе — конвоирование ла­герника, пусть и бывшего. Корма от своих новых хозяев Руслан не брал — пробавлялся охо­той в лесу. По-прежнему ежедневно Руслан появлялся на станции. Но в лагерь больше не бегал, от лагеря остались только воспоминания. Счастливые — о службе. И неприятные. Скажем, об их соба­чьем бунте. Это когда в страшные морозы, в которые обычно не ра­ботали, к начальнику прибежал лагерный стукач и сообщил что-то такое, после чего Главный и все начальство кинулись к одному из ба­раков. «Выходи на работу», — приказал Главный. Барак не подчинил­ся. И тогда по приказу Главного охранники подтащили к бараку длинную кишку от пожарного насоса, из кишки этой хлынула вода, напором своим смывая с нар заключенных, выбивая стекла в окнах. Люди падали, покрываясь ледяной корочкой. Руслан чувствовал, как вскипает его ярость при виде толстой живой шевелящейся кишки, из которой хлестала вода. Его опередил Ингус, самый умный их пес, — намертво вцепился зубами в рукав и не реагировал на окрики охран­ников. Ингуса расстрелял из автомата Главный. Но все остальные ла­герные псы уже рвали зубами шланг, и начальство было бессильно... Однажды Руслан решил навестить лагерь, но то, что он увидел там, ошеломило его: от бараков и следа не осталось — огромные, на­половину уже застекленные корпуса стояли там. И никакой колючей проволоки, никаких вышек. И все так заляпано цементом, кострами, что и запахов лагеря не осталось... И вот наконец Руслан дождался своей службы. К платформе подо­шел поезд, и из него начали выходить толпы людей с рюкзаками, и люди эти, как в старые времена, строились в колонны, а перед ними начальники говорили речь, только слова какие-то незнакомые услы­шал Руслан: стройка, комбинат. Наконец колонны двинулись, и Рус­лан начал свою службу. Непривычным было только отсутствие конвойных с автоматами и чересчур уж веселое поведение шедших в колонне. Ну ничего, подумал Руслан, поначалу все шумят, потом утихнут. И действительно, начали утихать. Это когда из переулков и улиц к колонне стали сбегаться лагерные собаки и выстраиваться по краям, сопровождая идущих. А взгляды местных из окон стали угрю­мыми. Идущие еще до конца не понимали, что происходит, но на­сторожились. И произошло неизбежное — кто-то попробовал выйти из колонны, и одна из собак кинулась на нарушителя. Раздался крик, началась свалка. Соблюдая порядок, Руслан наблюдал за строем и уви­дел неожиданное: из колонны начали выскакивать лагерные псы и трусливо уходить в соседние улицы. Руслан кинулся в бой. Схватка оказалась неожиданно тяжелой. Люди отказывались подчиняться со­бакам. Они били Руслана мешками, палками, жердинами, выломан­ными из забора. Руслан разъярился. Он прыгнул, нацелившись на горло молодого паренька, но промахнулся и тут же получил сокруши­тельный удар. С переломленным хребтом он затих на земле. Появился человек, может быть, единственный, от кого он принял бы по­мощь. «Зачем хребет переломали, — сказал Потертый. — Теперь все. Надо добивать. Жалко собаку». Руслан еще нашел силы прыгнуть и зубами перехватить занесенную для удара лопату. Люди отступили, оставив Руслана умирать. Он, может быть, еще мог выжить, если б знал, для чего. Он, честно выполнявший службу, которой научили его люди, был жестоко наказан ими. И жить Руслану было незачем.
6Григорий Георгиевич Белых 1907-1938 Л. Пантелеев 1908—1987Республика Шкид Повесть (1926)Шкид или Шкида — так «детективные» воспитанники сократили на­звание своего учебного заведения — Школы социально-трудового вос­питания имени Достоевского. Шкида возникла в 1920 г. в Петрограде. Ее основателями были Виктор Николаевич Сорокин-Викниксор и его жена Элла Андреевна Люмберг, преподаватель немецко­го языка, известная в дальнейшем как Эланлюм. Воспитанниками были беспризорники, попадавшие в школу из тюрем или распределительных пунктов. Так, один из первых шкидцев Колька Громоносцев по прозвищу Цыган пришел из Александро-Невской лавры, где содержались самые отпетые малолетние воры и пре­ступники. Он сразу же стал лидером маленького коллектива, с усмешкой воспринимавшего нововведения завшколой: Викниксор мечтает превратить Шкиду в маленькую республику со своим гимном и гербом — тянущимся к свету подсолнухом. Вскоре в школу приходит Гришка Черных, умный и начитанный мальчик, забросивший ради книг учебу и в конце концов угодивший в детскую трудовую колонию, а оттуда в Шкиду, где Цыган перекрес­тил его в Янкеля. Через неделю пребывания в Шкиде Гришка демон­стрирует свои недюжинные способности, вместе с Цыганом стащив у эконома табак, но для первого раза Викниксор прощает провинив­шихся. Постепенно приходят новые воспитанники, среди них одно­глазый Мамочка и Японец — знаток немецкого языка, умный и развитой бузила. Вскоре он приобретает неоспоримый авторитет, написав вместе с Янкелем и Викниксором шкидский гимн. Викниксор распределяет всех учеников по четырем классам — от­делениям, однако штат учителей — по-шкидски халдеев — долгое время не удается сформировать: одни претенденты не могут спра­виться с буйными учениками, другие, не имея педагогического опыта, пытаются хоть как-то пристроиться в голодном Петрограде. Борясь за одного такого «педагога», Янкель, Япошка, Цыган и Воробей подни­мают народные массы на борьбу с халдеями, а вскоре приходят два учителя, которых Шкида полюбит, — Алникпоп и Косталмед. Встревоженный беспорядками, Викниксор решает ввести самоуп­равление: избираются дежурные и старосты по классам, по кухне и по гардеробу сроком от двух недель до месяца. Старостой по кухне избирается Янкель; для неисправимых вводится изолятор. Вскоре после этих нововведений приходит Слаенов — «великий ростовщик» Шкиды: он начинает спекулировать хлебом, подкармли­вая старших, создает себе мощную охрану, и вскоре вся школа, за ис­ключением Янкеля, попадает к нему в зависимость. Ежедневно получая чуть ли не весь хлебный паек, Слаенов заводит рабов, выпол­няющих все его прихоти. Тем временем зреет недовольство — на кухне у Янкеля Мамочка и Гога обсуждают план борьбы. Однако Сла­енов упреждает их, — разгром оппозиции начинается с Янкеля, ко­торого Слаенову удается обыграть в очко на двухтысячный запас хлеба. Мамочка и Янкель начинают манипулировать с весами и поти­хоньку, обвешивая Слаенова, возвращать ему долг, однако Викниксор заменяет Янкеля, проработавшего на кухне полтора месяца, Савушкой, который под давлением Слаенова вынужден делать приписки в журнале выдачи хлеба. Узнав об этом, Викниксор сажает Савушку в изолятор, однако поднявшаяся волна «народного гнева» сметает Слае­нова, и он бежит из Шкиды. Рабство отменяется, а долги ликвидиру­ются. Весной шефствующее над Шкидой губоно организует поездку на дачу. Четвертое отделение вместе со своим педагогом графом Косецким ворует на кухне картошку, и это несколько умаляет в глазах ребят его достоинства как воспитателя. Разозлившийся Косецкий на­чинает применять по отношению к воспитанникам репрессивные меры, что приводит к травле педагога: его осыпают желудями, крадут во время купания белье, посвящают педагогу специальный выпуск стенгазеты «Бузовик» и, в конце концов, доводят халдея до истерики. Эланлюм ничего не говорит Викниксору, но тому в руки попадает «Бузовик», и, вызвав к себе редакторов — Янкеля и Япошку, заве­дующий предлагает им заняться выпуском школьной газеты «Зерка­ло». Янкель, Японец, Цыган и другие с удовольствием берутся за дело. Вскоре начинаются перебои с доставкой продовольствия, и голодаю­щая Шкида раз за разом совершает набеги на местные огороды, вы­капывая там картошку. Разгневанный Викниксор обещает попав­шихся на воровстве перевести в лавру, и вскоре эта участь едва не по­стигает представителей печати — Янкеля и Япошку, однако ручатель­ство всей школы спасает их от заслуженной кары. Тем не менее по возвращении в город заведующий объявляет о создании школьной «Летописи» для фиксации всех прегрешений воспитанников, начиная с попытки Янкеля стащить краски. Вводятся разряды поведения с первого по пятый, рассчитанный на воров и хулиганов. Осенью четвертое отделение устраивает банкет по случаю выхода двадцать пятого номера «Зеркала». Перед уходом из класса Янкель осматривает чугунку и не придает значения выпавшему из печки кро­хотному угольку, а ночью начинается страшный пожар, уничтожаю­щий два классных кабинета и сжигающий подшивку «Зеркала». Вскоре после пожара в Шкиду приходит Ленька Пантелеев, встречен­ный поначалу в штыки, но затем ставший полноправным членом дружной шкидской семьи. Тем временем в Шкиде начинается газет­ная лихорадка, охватившая Янкеля и Цыгана, Япошку и Мамочку, Купца и Воробья и многих других, включая учеников младших отде­лений. Через три месяца ажиотаж спадает и из шестидесяти изданий остаются только четыре. Однако скучать халдеям не приходится: в Шкиде создается новое государство Улигания со столицей Улиган-штадтом; главная улица столицы носит гордое имя Клептоманьевский проспект, на нем находятся резиденции диктатора — Купца и нарко­мов: наркомвоенмор и книгоиздатель Янкель, наркомпочтель Пыль­ников и наркомбуз Япошка. Младшие отделения объявляются колониями, создается гимн, герб и конституция, где халдеи объявля­ются врагами Империи. В конце концов одна из колоний переходит на сторону халдеев, арестовывает диктатора и производит переворот, провозглашая в Улигании Советскую власть. И вскоре шкидцы начи­нают приставать к Викниксору с вопросами, почему у них нет комсо­мола. 1 января в Шкиде проходит учет — проверка знаний, на которую приезжает заведующая губоно Лилина. А по весне Улиганию охватывает любовная лихорадка, на смену которой приходит увлечение футболом. Томясь от безделья, Саша Пыльников и Пантелеев выбивают камнями окна прачечной, и Викниксор изгоняет их из Шкиды, дав, впрочем, возможность вернуться, если они вставят стекла. Лишившись своего преподавателя политграмоты, ребята начинают заниматься самообразованием: по ночам Янкель, Японец и Пантелеев собираются на конспиративные заседания своего кружка. Викниксор предлагает им легализоваться. Так возникает Юнком и одноименный печатный орган, в редколлегию которого входит вышеназванная трои­ца. Поначалу в Шкиде формируется негативное отношение к кружку, и тогда Саша предлагает устроить юнкомскую читальню. Вскоре Вик­никсор уезжает в Москву по делам и начинается буза, которой не в силах противостоять ни Юнком, ни Эланлюм. Тон задают Цыган и Гужбан, которые вовсю воруют, а на вырученные деньги устраивают попойки, на одной из которых присутствуют несознательные юнкомцы Янкель и Пантелеев. Вернувшийся Викниксор, пытаясь спасти по­ложение, прибегает к остракизму, в результате чего Цыгана, Гужбана и еще нескольких человек переводят в сельскохозяйственный техни­кум. Вскоре после проводов происходит раскол в Цека: Янкель и Пантелеев, поглощенные мечтой стать артистами, начисто забрасыва­ют свои юнкомские обязанности, что вызывает недовольство Япошки. Конфликт разгорается из-за вопроса о принятии в организацию новых членов и запрета курить в помещении Юнкома. Разъяренные Янкель и Пантелеев, с недавних пор ставшие сламщиками (что на шкидском наречии означает «верные и преданные друзья»), идут на раскол и начинают выпуск своей собственной газеты. Это вызывает ответные меры со стороны Япончика: на экстренном пленуме Янкеля и Пантелеева исключают из Юнкома, однако дела с газетой идут у штрейкбрехеров хорошо, а в довершение разгрома они забирают из читальни свои книги, и Юнком спасает только то, что вскоре сламщики охладевают к борьбе с Япошкой и возвращаются к мыслям о кинематографической карьере, а в конце концов Янкеля и Пантелее­ва заново принимают в Юнком. Вскоре оба покидают Шкиду; вслед за ними уходят Воробей, Купец, Саша Пыльников и Японец. Тем временем в Шкиду приходит письмо от Цыгана. Он пишет, что счастлив и полюбил сельскую жизнь, нашел, наконец, свое призвание. ...Через три года после ухода из Шкиды, в 1926-м, Янкель и Пан­телеев, ставшие журналистами, случайно встречают Японца, кончаю­щего Институт сценических искусств. От него сламщики узнают, что некогда ненавидевший халдеев Саша Пыльников учится в Педагоги­ческом институте. Купца и Воробья Янкель с Пантелеевым встречают на улице; Купец, после Шкиды поступивший в военный вуз, стал красным офицером, Воробей вместе с Мамочкой работает в типогра­фии. Все они стали комсомольцами и активистами, поскольку, как за­мечает приехавший из совхоза по делам агроном Цыган, — «Шкида хоть кого изменит».
7Григорий Яковлевич Бакланов р. 1923Пядь земли Повесть (1959)Последнее лето второй мировой. Уже предрешен ее исход. Отчаянное сопротивление оказывают фашисты советским войскам на стратеги­чески важном направлении — правом берегу Днестра. Плацдарм в полтора квадратных километра над рекой, удерживаемый окопавшей­ся пехотой, денно и нощно обстреливается немецкой минометной ба­тареей с закрытых позиций на господствующей высоте. Задача номер один для нашей артиллерийской разведки, укрепив­шейся буквально в щели откоса на открытом пространстве, — уста­новить местоположение этой самой батареи. С помощью стереотрубы лейтенант Мотовилов с двумя рядовыми ведут неусыпный контроль над местностью и докладывают обстановку на тот берег командиру дивизиона Яценко для корректировки дейст­вий тяжелой артиллерии. Неизвестно, будет ли наступление с этого плацдарма. Оно начинается там, где легче прорвать оборону и где для танков есть оперативный простор. Но бесспорно, что от их разведданных зависит многое. Недаром немцы за лето дважды пытались форсировать плацдарм. Ночью Мотовилова неожиданно сменяют. Переправившись в рас­положение Яценко, он узнает о повышении — был взводным, стал командиром батареи. В послужном списке лейтенанта это третий военный год. Сразу со школьной скамьи — на фронт, потом — Ле­нинградское артиллерийское училище, по окончании — фронт, ране­ние под Запорожьем, госпиталь и снова фронт. Короткий отпуск полон сюрпризов. Приказано построение для вручения наград нескольким подчиненным. Знакомство с санинструк­тором Ритой Тимашовой вселяет в неискушенного командира уверен­ность в дальнейшее развитие неуставных отношений с ней. С плацдарма доносится слитный грохот. Впечатление такое, будто немцы пошли в наступление. Связь с другим берегом прервана, ар­тиллерия бьет «в белый свет». Мотовилов, предчувствуя беду, сам вы­зывается наладить связь, хотя Яценко предлагает послать другого. Связистом он берет рядового Мезенцева. Лейтенант отдает себе отчет в том, что питает к подчиненному непреодолимую ненависть и хочет заставить его пройти весь «курс наук» на передовой. Дело в том, что Мезенцев, несмотря на призывной возраст и возможность эвакуиро­ваться, остался при немцах в Днепропетровске, играл в оркестре на валторне. Оккупация не помешала ему жениться и завести двоих детей. А освободили его уже в Одессе. Он из той породы людей, счи­тает Мотовилов, за которых все трудное и опасное в жизни делают другие. И воевали за него до сих пор другие, и умирали за него дру­гие, и он даже уверен в этом своем праве. На плацдарме все признаки отступления. Несколько спасшихся раненых пехотинцев рассказывают о мощном вражеском напоре. У Мезенцева возникает трусливое желание вернуться, пока цела пере­права... Военный опыт подсказывает Мотовилову, что это всего лишь паника после взаимных перестрелок. НП тоже брошен. Сменщик Мотовилова убит, а двое солдат убе­жали. Мотовилов восстанавливает связь. У него начинается приступ малярии, которой здесь страдает большинство из-за сырости и кома­ров. Неожиданно появившаяся Рита лечит его в окопе. Следующие трое суток на плацдарме тишина. Выясняется, что пе­хотный комбат Бабин с передовой, «спокойный, упорный мужик», связан с Ритой давними прочными узами. Мотовилову приходится подавлять в себе чувство ревности: «Ведь есть же в нем что-то, чего нет во мне». Далекий артиллерийский гул выше по течению предвещает воз­можный бой. Ближайший стокилометровый плацдарм уже занят не­мецкими танками. Идет передислокация соединений. Мотовилов посылает Мезенцева проложить связь по болоту в целях большей без­опасности. Перед танковой и пехотной атакой немцы проводят массированную артподготовку. При проверке связи погибает Шумилин, вдовец с тремя детьми, успевая лишь сообщить, что Мезенцев связь не проло­жил. Обстановка значительно осложняется. Наша оборона устояла против первой танковой атаки. Мотовилову удалось устроить НП в подбитом немецком танке. Отсюда же лейте­нант с напарником стреляют по танкам противника. Горит весь плац­дарм. Уже в сумерках наши предпринимают контратаку. Завязы­вается рукопашная. От удара сзади Мотовилов теряет сознание. Придя в себя, видит отступающих однополчан. Следующую ночь он проводит в поле, где немцы достреливают раненых. К счастью, Мотовилова отыскивает ор­динарец и они переходят к своим. Ситуация критическая. От двух наших полков осталось так мало людей, что все помещаются под обрывом на берегу, в норах в откосе. Переправы нет. Командование последним боем принимает на себя Бабин. Выход один — вырваться из-под огня, смешаться с немцами, гнать не отрываясь и взять высоты! Мотовилову поручено командование ротой. Ценой невероятных потерь наши одерживают победу. Поступает информация, что на­ступление велось на нескольких фронтах, война двинулась на запад и перекинулась в Румынию. Среди всеобщего ликования на отвоеванных высотах шальной сна­ряд убивает Бабина на глазах у Риты. Мотовилов остро переживает и гибель Бабина, и горе Риты. А дорога снова ведет к фронту. Получено новое боевое задание. Между прочим, в пути встречается полковой трубач Мезенцев, гордо восседающий на коне. Если Мотовилов доживет до победы, ему будет что рассказать сыну, о котором он уже мечтает.
стр. 1 из 1
 1  
А  Б  В    Г    Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  



Доска объявлений
Добавить объявление
Все объявления
Агрокарта Французская косметика Купить билет в дельфинарий Утеплення

voc.metromir.com © 2004-2006
metromir:  metromir.ru  атлас мира  библиотека  игры  мобильный  недвижимость  новости  объявления  программы  рефераты  словари  справочники  ТВ-программа  ТЕКСТЫ ПЕСЕН  Флеш игры  Флеш карты метро мира